«Когда все было кончено и несчастная Дорица, искалеченная, обезумевшая, пошла скитаться по деревням, от порога к порогу, я следил за ней, берег ее как зеницу ока, отсчитывая день за днем, и наконец время настало! Я отыскал одну старую уродину, открыл ей свои намерения и щедро снабдил деньгами. Не было нужды подробно излагать мою тайну, она тут же поняла, что от нее требуется: она обязана была ходить за несчастной по пятам, как добрый дух. Я шепнул, когда настанет срок. Она отмечала дни на дощечке, чтобы ее не подвела память. Сначала сумасшедшая с инстинктивной неприязнью смотрела на одетую по-городскому старуху, не понимая, за кем она следит. Но потом, очевидно, привыкла по свойственному затуманенным мозгам всех сумасшедших заключению: это судьба, значит, так должно быть! Моя доверенная поселилась в одинокой, всеми позабытой, заброшенной хижине на краю моих поместий, обжила ее, подготовила все необходимое и, когда пришло время, привела туда искалеченную, безумную Дорицу. Несчастной стало худо, она потеряла сознание, на свет появилась девочка, которую она так и не увидела. И этот плод моей прихоти, моего греха никогда не узнает, откуда он, кто его родители, так же, как изуродованная и безумная Дорица понятия не имела, что носила под сердцем и произвела на свет живое существо. Моя доверенная быстро сообразила, как пристроить девочку, а немалые деньги и дорогие подарки помогли поместить ее в одну городскую бездетную семью, где всегда мечтали иметь ребенка, тосковали по нему, полагая, что только дети приносят божье благословение и счастье в семейную жизнь. Этим людям пришлось по душе предложение старухи, а большие деньги и богатые подарки, которые принес с собой таинственный ребенок, они восприняли как первое благословение и счастье, нежданно пришедшие в их небогатый дом… Приемные отец и мать окрестили девочку и дали ей свое имя. Я щедро вознаградил свою доверенную и с тех пор больше никогда ее не видел и не знаю, куда она исчезла. И о моем ребенке, о его приемных родителях мне тоже ничего не известно. Ох, если бы судьба позволила мне хоть когда-нибудь увидеть и под старость прижать к отцовской груди это создание, плод моей жестокости и тяжкого греха!»
Так заканчивался пространный дневник Мецената о событиях, о которых повествуется в разных местах нашей повести.
Лаура то приходила в ярость и отшвыривала от себя страшные записки, то впадала в глубокую меланхолию и часами сидела без движения. Потом снова бережно подымала зловещие записки, словно священные реликвии, снова погружалась в чтение, а в конце, будто фурия, кричала:
