— Ну и что? Уж какой есть! — И присяжный двинулся дальше. А коротыш Каноник рванулся за ним с криком:
— Да куда ж ты, даже не попрощался?
— Мне за пустословие и болтовню не платят! Служба дело любит! Вестовщик да переносчик, что у реки перевозчик: надобен на час, а там — не знай нас… — И присяжный пошел вниз…
А в «храме» тем временем расставили лакированные шкафы из ореха, бархатные кресла, всякие стульчики, дивные постели, на окна, которые Йожице казались огромными, как в церкви или как двери в его лачуге, повесили шелковые занавеси, полы застелили коврами, шкафы набили разной посудой и прочими вещами — музыкант и понятия не имел, как они называются и на что нужны. Увидев все это, Йожица не спеша вытащил изо рта трубку, заткнул ее за голенище правого сапога, снял шапку и с благоговейным трепетом переступил порог храма.
— Ах, боже великий, все тут есть, впору перекреститься и святой водой лоб оросить! Неужто живые существа могут жить в таком раю? Грех, да и только. Тут ни плюнуть, ни в грязных башмаках пройти. Ой-ой-ой! — качал он недоверчиво головой, почесывая затылок. — Что до меня, раз уж на моем холме поднялся такой храм, ровно среди ночи ангелы его сюда принесли, я б решил по-иному.
— И как бы вы решили? — с улыбкой спросила Лаура, сидя в глубоком, обитом синим бархатом с золотой бахромой кресле.
— Как бы я решил? Гм… Взял бы благословение попа, дозволение епископа, и каждое воскресенье да в праздники здесь служили бы мессу! Да, еще вот что! После святой мессы пускал бы народ поглядеть на все это, пусть увидят, как в раю будет. Но я б глазеть задаром не давал. Хочешь подивиться блеску да красоте, положи что-нибудь на алтарь: пасму шерсти, два-три яйца, какой-никакой окорок, мерку кукурузы, мерку пшеницы, миску ячменной муки, чечевицы, словом, кто чем богат. Эх, вот было б хорошо и доходно! Несли б, милые мои, как на алтарь Антуану Падуанскому! Известно, что в таких делах наши бабы да девки страх какие любопытные! Приедет на ярмарку чужой горшечник, так баба за расписную миску или горшок отсыплет и пшеницы, и кукурузной муки, желтой, как яичница, и гороха, и ржи, что только найдет в доме! Притащит черепок домой, а он через день-два свалится со стола или там с сундука, трах и разлетится на мелкие кусочки. Вот тебе и все! А уж если торговец принесет красной, зеленой и синей тесьмы да кофт, да платков, да лент, да бусы — тут они хватают, что под руку подвернется, торговец знай подает да заворачивает, любо-дорого поглядеть. Каждую безделку из своего драного короба продаст по десятерной цене. Такой у нас народ! Чего ж тогда здесь все должно зря сиять и сверкать и всякий задарма будет глазеть, дивиться да заглядывать в большие окна? — закончил музыкант Йожица. Не хватало только соседа, коротыша Каноника, чтоб он подхватил его мудрствования.
— О! Послушай, Ивица, послушай! Давай превратим наш дом в церковь, и будут в ней каждое воскресенье и по праздникам служить мессу! А потом все откроем и пусть люди сыплют пшеницу, муку, ячмень, хлеб… если хотят видеть божий рай на земле! И церковь, и панорама. Да здравствует наш старый отец, ура! Даже самому камердиру Жоржу не сравниться с вами в находчивости! — Девушка безудержно, задорно расхохоталась. — А кто же будет служить мессу? Есть кому служить, есть! Ивица будет служить мессу! Все равно ему учиться на капеллана, ему и книги в руки, — прибавила Лаура, продолжая смеяться. — Доброго вам здоровья, господин капеллан Ивица! Протяните вашу белую капелланскую руку, я чувствую, как она еще пахнет семинарским мылом, позвольте поцеловать ее грешнице! — щебетала Лаура, подмигивая Ивице, а тот стоял у окна, устремив взор на дом коротыша Каноника.
— Ох, дети, дети! Щедро вас бог наградил, вот вы и веселитесь! — вздохнул Йожица, вытаскивая из-за голенища трубку. — Разве за вами угонишься? А учение Ивицы, а капелланство? — бормотал музыкант Йожица, выходя из дома. — Кто знает, чем все это кончится? Смотри-ка, а это на что, детки? — музыкант дернул шелковый шнурок, и где-то мелодично и громко зазвенел колокольчик.
— На что? — деланно удивилась Лаура, недоуменно изогнув тонкие черные брови. — Вы не знаете? Это ведь колокольчик, он дает знать, когда капеллан Ивица начинает служить мессу. — Лаура вскочила с кресла и подлетела к Ивице.
— А что это вы, господин капеллан, так глубоко задумались, ушли в себя? Вы так и не скажете ни слова, а ведь мы обсуждаем ваш храм? — схватила Лаура Ивицу за плечи.
Йожица вышел и старательно прикрыл за собой дверь. Подавленность, стыд, неописуемую тоску и грусть испытывал он всякий раз, когда видел своего сына рядом с этой девушкой, которая казалась ему то русалкой, то волшебницей, то дочерью самого дьявола. Смутные предчувствия, жуткие, тягостные, как кошмар, разрывали его сердце и душу. Он глубоко вздыхал и раскуривал свою трубку…
