— А нам что за дело, как там у Ивицы с учением, — вмешался в разговор кто-то третий, — или где да как спознались молодые. Не наше это дело, не приведи бог! Всяк перед своим порогом метет! Главное, чтоб в приходе царили мир, закон, страх божий и небесное благословение! Иначе снова бог накажет, нашлет град и прочие несчастья на наши головы. Господин жупник у нас строгий и праведный. Дивлюсь, что он до сих пор ничего не видит и не слышит. Когда он пришел в наш приход первый раз и поглядел, как люди веселятся на хорах, на амвоне да в ризнице перед святой мессой, вспыхнул, что твой Спаситель, когда увидел торговцев и фарисеев у храма иерусалимского. Выгнал жупник всех франтов и ротозеев, какие перед святой мессой дурака валяли, языки чесали, пересмеивались на хорах, на амвоне да в ризнице. Они давай жаловаться епископу, и во дворец к нему ездили, да напрасно! Жупник был прав, и епископ его только похвалил перед всеми. А ротозеи и франты продолжали противиться священнику, не покорялись, не слушались. Но разве мог он отступить, когда сам епископ одобрил его приказание? И кончилось дело тем, что одних непокорных да непослушных честь по чести накормили березовой кашей, а других в каталажку посадили на строгий ноет!
— Еще бы! Еще бы! Господину жупнику давно пора проснуться, хорошенько глаза протереть да спросить с молодых да с музыканта Йожицы по христианскому счету перед богом и людьми! Он ведь духовный пастырь и богатых, и бедных, и господ, и крестьян! — снова влезла Барка, поднимая к небу свои четки и трижды целуя висящий на них маленький желтый крестик.
— Однако они еще не накудахтались досыта, — утер нос рассказывающий музыкант. — Тут горбатая Яница Колачева, сам черт в юбке, выскочила:
— Вот и надо благочестивым, почтенным прихожанам, бдительным да осмотрительным, рассказать все нашему духовному пастырю!
— Глянь-ка на Яницу, старую грешницу! Ловко придумала! — снова начал горемыка Юре, высморкавшись в корявую ладонь и вытерев ее о грязные заплатанные штаны. — А почему бы нам самим не пойти к господину жупнику, раз мы здесь все вместе собрались! Пусть знает, о чем радеют его верные души! Он еще нас в свою золотую книгу впишет, коли мы так печемся о богоугодном деле.
— Ты, Юре, лучше сходи сам. Сдержишь слово, в воскресенье мы об этом уже будем знать, и вот, руку на отсечение, поставлю тебе перед церквой ракии на целых два гроша, согреть праведную христианскую душу, — подбивала его старая Барка.
— А ты правду говоришь, не обдуришь, почтенная богомолка? — раскрыл рот чертов Юре.
— Как сказала, так и будет! Барка никогда еще веру не продавала, клянусь вот этими святыми четками! — подняла старуха руку, чтоб лучше было видать ее четки, оскалила свои кривые зубы и глаза к небу вывернула.
— И этот разговор даром не прошел, — со злостью шлепнул музыкант ладонью по столу, а жена прямо окаменела, стараясь получше расслышать, что было дальше.
— Вчера жупник прислал за мной церковного сторожа. Я не стал тебе сразу говорить, что там да как было, хотел прежде обмозговать, что делать. Вхожу я после службы в церковную канцелярию, а там полно прихожан что мужчин, что женщин. Жупник у стола сидит, то ли пишет, то ли считает, дымит трубкой на длинном господском чубуке, а вокруг пахнет, будто не табак в трубке, а ладан с гвоздикой. Я ему смиренно так: «Слава Исусу!» — и поцеловал руку. Он поглядел на меня угрюмо поверх очков и зашептал себе под нос что-то непонятное, а потом занялся другими. Когда я один остался в церковной канцелярии, священник встал, бросил на стол трубку, очки, прошелся два-три раза от окна до двери и обратно, руки потирает. Наконец остановился против меня:
«А! Музыкант Йожица! Я слышал, ты господином стал! А что поделывает твой школяр Ивица? Я, право, не знаю, с каких пор не видел его в церкви. Последний раз он мне второпях сказал: «Прощайте!», он ведь на другой день намеревался вернуться в город продолжать учение. Но, похоже, ему науки, как черту ладан! Что произошло? Ты его женил в городе, и он привел в твою бедняцкую лачугу барышню, франтиху, щеголиху с гонором… или еще что? Ну-ка, выкладывай, что там у вас!»
Я пожал плечами. Ей-богу, не знал, что ответить. Почесал за ухом, открыл было рот, а слова в глотке застряли.
«Ну, я вижу, ты сам ничего не знаешь, язык к горлу присох, — говорит священник. — Я б твоих молодых сюда вызвал, у меня есть на это власть, и уж как там они хотят. Но я решил сперва с тобой переговорить. Что ж они намерены делать? Ведь они крещеные католики, овцы из моего стада. Где это видано — заявились в приходе вроде цыган или птиц перелетных, сожительствуют да скрываются от людей?! И спросу никакого! Одна — господского рода и племени, другой, видит бог, — мой прихожанин, но учился, готовился для иной жизни, много выше. И вот они обосновались у меня в приходе, а ответ держать не хотят ни перед собой, ни перед богом! Я такого беззакония не простил бы ни собственному отцу, ни себе самому!»
