Я схватился за голову, мозги у меня будто закипели, заворочались, точно какая тайная сила пустила в ход мельничное колесо.
— Господин жупник, — начал я запинаться, — я всегда был верной вашей овцой… никогда меня ни в чем не упрекала ни церковь, ни школа, ни власти, ни людской, ни божий закон. Я, я заверяю вас, господин жупник, я сам себя не пойму, и тех не пойму, о ком сейчас поминали… Понять не могу, к чему это все ведет, и ума не приложу, что надо делать, с какого конца взяться. Барышня эта приехала, когда сын собрался в город продолжать учение… и наш дом тут же поднялся, расцвел, словно по волшебству, за одну ночь все преобразилось. В моем доме вдруг пошла богатая, господская жизнь, какая мне никогда и не снялась. Где вчера были горе да беда, черный крестьянский хлеб да пустые щи, там сегодня дом ломится от всяческого изобилия… Взять ли белый как снег хлеб, румяное жаркое, на которое глянешь, слюнки текут, деньги? Чего только душе угодно, все есть! Да вам, верно, известно, господин жупник. Как же мне теперь быть? Я… я не могу на это ответить, не придумаю, что решить! Поступайте, господин жупник, как сами знаете, вы наш духовный пастырь, вы печетесь о наших христианских душах. Призовите их к себе, расспросите обо всем, научите и прикажите!
Священник походил по канцелярии, потом остановился, положил обе руки мне на плечи: «Ладно, Йожица! Прежде всего сам хорошенько подумай, а уж тогда серьезно поговори с сыном, скажи ему все, что сегодня здесь слышал. Не одумается, призову сюда и сам примусь за него. А теперь — будь здоров! Случится вдруг что-нибудь неожиданное, если не будешь знать, как поступить, беги ко мне. Будь здоров!» — так закончил свой рассказ о разговоре со священником Йожица и встал со своего места. Вздохнул, потер лицо, глаза и обратился к жене:
— Так что ж нам делать, жена? Давай соображать! Ты баба тихая, спокойная, а такие люди чаще всего бывают рассудительными, понимают, что к чему. Ну-ка!
Жена снова взялась за лопату и начала вынимать из печи горячие хлебы, от которых по дому пошел приятный дух и сладостное тепло.
— Лучше всего, — прокашлялась она, не прерывая дела, — лучше всего вызвать тебе Ивицу одного и поговорить с ним с глазу на глаз. Сперва все ему расскажи, а потом не шутя потребуй: или пусть венчается с девушкой и откажется от учения, или пусть возвращается в город.
— Правильно, мать! Я знал, что ты у меня умница! — потрепал Йожица по плечу свою жену и быстро вышел во двор…
— Лаура, сердце мое, душа моя! — в тот же вечер оторвался от своих тяжелых, мрачных мыслей школяр Ивица и глубоко вздохнул: — Придется нам на время прервать нашу благословенную, сладостную и волшебную жизнь!
— Что-о-о! — вскочила девушка, изумленно подняв брови.
— Вокруг нас сгустились тучи, гром гремит, молнии сверкают. Буря уже ревет над нашими головами, а мы ничего не видим, ничего не слышим, ничего не знаем! Люди по-другому заговорили о нас и о нашей жизни, не так, как прежде, — схватился за голову Ивица.
— А что нам за дело до людей, до их глупой болтовни и пересудов? — зло сказала Лаура, зажигая свечу. — Мы любим, обожаем друг друга, как свет и солнце, всего у нас вдоволь, всего полно. Разве люди с их сплетнями значат для нас больше, чем мы друг для друга?
Ивица подробно ей рассказал, как злословят о них люди, как священник призвал отца к ответу и что именно говорил духовный пастырь.
— Так устроен мир, моя Лаура, таковы люди! Сперва шепчут и подмигивают тебе, потом пожимают плечами и качают головами, затем начинают шипеть и шуметь, а потом бешено, изо всех сил бить в бубны и барабаны. В конце концов разражается ураган и на головы падает град камней. Вот что получилось с нами, ведь мы живем среди людей, которые хвастаются тем, что они «истинные и добрые христиане». Ты, Лаура, меня поймешь. Чтобы не омрачать нашу молодость и светлые дни любви, не порочить нашу прекрасную, райскую жизнь, мы должны сейчас же решать: или мы тут же венчаемся, вступаем в брак, чтоб и бог, и люди были довольны, или я вернусь в город учиться, а ты здесь, у родителей, будешь ждать, пока я не закончу учение!
