— Ну, господин капеллан, не будьте таким мрачным, словно все тучи собираются на вашем челе! Дайте мне вашу капелланскую руку, дайте, я кротко и смиренно ее поцелую! Мне нужно заранее умилостивить ваше преподобие, чтобы вы отпустили мои грехи, когда я приду к вам на исповедь.
Она отвела его от окна и поцеловала ему обе руки.
— Да, вот так! Вас, господин капеллан, нисколько не занимает наш храм и его убранство. А вашему родителю он кажется раем на земле, и только за то, чтобы подивиться на него, он готов брать со своего ближнего миску пшеницы, мерку кукурузной муки, горшок проса или ячменя! Как же голодному Исаву было не продать свое первородство за чечевичную похлебку? Впрочем, это вы, молодой капеллан, должны знать лучше меня… Ха-ха-ха!
В конце концов Лауре и школяру Ивице пришлось прервать свою волшебную, сказочную жизнь. Прошло какое-то время, и люди ударили совсем по другим струнам, по-иному заговорили о них и об их жизни, чем прежде…
— Что ж все-таки будет с молодыми? Ничего не скажешь, девушка красивая, нет ей равных ни среди господ, ни среди крестьян! Поставь на алтарь — святая, а то и ангел! — сетовал музыкант Йожица.
— Однако ж и парень молод и пригож! — отвечала музыкантова жена.
— Богатство у нее огромадное, кто знает, откуда все сыпется? Она господского рода, а он из деревенской дыры, сын бедняка-музыканта, да что я говорю? Бедняк! Что с того? Главное, живая крещеная душа! — мудрствовал Йожица, не зная, с какого конца подступиться, как излить то, что накипело на душе.
Наступило молчание. Музыкант в растерянности почесывал колено, а жена хлопотала по дому, хватая в руки то одно, то другое. Вдруг она вспомнила, что поставила в печь пять-шесть хлебов из кукурузной муки, взяла лопату и сунула ее в устье.
— Что выгнали его из школы — и ее тут вина большая. Как бы то ни было, но он бросил учение. А когда собрался вернуться и продолжать учиться, она за ним сюда прибежала, прости господи, как с неба свалилась. Стала деньгами сорить. Выстроила на нашем убогом холме храм, дворец, господский дом, или как там еще назвать эти хоромы, люди глядят — будто за ночь волшебный город из земли вырос. Сует нам деньги и что только можно, мы и во сне такого не видели. Но… но… — плюнул в открытое окно музыкант и втянул губами воздух, словно надеялся ухватить новую мысль, другие слова.
— Но мы такого в жизни не видывали, — отозвалась жена, — во всем нашем добропорядочном приходе, ни в одном нашем селе такого и в заводе не было. Вот люди и говорят: невенчанные живут! Антихристову любовь, дружбу, или как там говорится, ни люди, ни господин священник не смеют допускать между двумя молодыми людьми мужского и женского пола в наших христианских землях.
— Да, да!.. Всюду шум подымается! А раздувает все это злодей, сосед наш, коротыш Каноник. Мы у него завсегда кость в горле. А теперь, когда он от безделья мух ловит, и того хуже. И чего ему надо? Ведь у Михо денег больше, чем у него сорняков на усадьбе! Намедни старухи да старики прямо мне в глаза все выложили: «Слава богу, в наших краях нет язычников! Разве что где-нибудь заведется замызганный, грязный еврей, и все. И то наш жупник говорит, что по Евангелию евреи тоже христиане и тоже верят в единого бога! И, дескать, сам Спаситель вышел из их колена. Значит, терпеть надо, коли мы люди, а перед богом все люди братья, и коли мы христиане, коим помнить положено — не ведали, несчастные, что творили, вот и распяли Спасителя земли и неба… — прерывисто вздыхала старая богомолка Барка, у нее всегда на руке четки намотаны, она святое писание на память знает, выучила по проповедям в церкви, ведь ни читать, ни писать не умеет. А метила в меня.
— Да, да! Язычников у нас нету! — затрещал по обыкновению Юре, он умеет читать молитвенники, в праздники да воскресенья по девять раз проползет вокруг большого жертвенника, в кровь сбивает колени и в грудь себя бьет, грохот идет, словно по пустой бочке лупит. — Нету язычников, нету! Зато есть люди похуже язычников. Антихристово семя, перед ними дрожит сам святой папа в Риме! Разные там школяры-недоучки и лоботрясы, вроде музыкантова сына. Ему бы прийти в родное село в черной мантии да со святой книгой, а он сперва сам из школы сбежал, а потом к нему припорхнула девица, а лучше сказать, грешница Магдалина, лицо — кровь с молоком, до того городскими помадами размалевалась. И вот живут-поживают у Дармоеда блудный сын, мот и транжира, да грешница Магдалина, а почтенный папаша, музыкант Йожица, играет на своем облупленном басе бедного Лазаря да подбирает крошки с щедрого стола сынка и его любовницы. Вот как у нас теперь! А еще считаем себя достойными идти на поклон к божьей матери Бистрикской!
