Прошло уже два или три дня, как девушка попала в дом старухи, он состоял из просторной комнаты с низким потолком и окнами, больше походившими на дыры, через которые ни ты не видишь света, ни свет — тебя. Здесь проживало девять кошек, столько же собак, и вся эта компания то слонялась по всему дому, то играла под огромной кроватью, перины которой чуть ли не упирались в закопченный до блеска, будто он был из эбенового дерева, потолок. Старуха постоянно участвовала и в лютых драках, и в веселых забавах своих любимцев и называла их единственными своими детьми — собак сыночками и смелыми парнями, а кошек дочками, составлявшими женскую половину ее семьи. В драках она была ангелом мира, праведным судьей, попадало всегда самым горячим и необузданным. В минуты мира она гладила их, укладывала то на себя, то рядом с собой. Кошки лазали у нее по плечам, по голове, по рукам и ногам, собаки становились на задние лапы, передние положив ей на колени, высовывали красные языки и весело облизывали морщинистое лицо старухи, лаяли и махали хвостами. Если мир затягивался, старуха натравливала одних на других, с криком «Ату-ату-ату» швыряла собакам в морды кошек, а кошек незаметно щипала и дергала за хвосты, и они думали, что это собаки. Подымалось рычание, скулеж, мяуканье, лай, собаки и кошки грызлись и гонялись друг за другом по всему дому, старуха заранее убирала все лишнее, чтобы ничего не мешало честной борьбе, чтоб было просторнее и лучше видно. В доме от этого зверинца стоял тяжелый, удушающий запах, к которому едва ли можно было привыкнуть. Иногда старуха пыталась жечь ладан, стараясь очистить воздух, но кошачьему племени это было не по вкусу, они тут же начинали метаться и злобно мяукать, а парни (то есть кобели и суки) спокойно, флегматично растягивались на полу, дремали, встряхиваясь иногда, будто их одолевали назойливые насекомые.
Аница пыталась втолковать старухе, что благодарна ей за благодеяния и доброту, но что пора отпустить ее в город искать место, ведь она только за тем и пришла из деревни. Старуха в ответ недовольно хмыкала и исподлобья оглядывала девушку.
— Уйдешь, дитя, уйдешь, ягодка моя! Придет время, не спеши, не спеши! Потерпи немного! — И отправлялась куда-то в город по своим делам, как она объясняла девушке, наказав хорошенько следить за ее четвероногими детками мужского и женского пола.
Однажды старуха вернулась домой более торопливым шагом, чем обычно. Она радостно потирала руки, а глаза ее горели, как у кошки ночью, когда та видит верную добычу.
— Ягодка моя! — гладила она Аницу дрожащими руками, они ползали по голове и щекам девушки, словно угри. — Цыпленок мой, сегодня выйдем на воздух, сходим в гости к моей подруге! Ох, какие это добрые и почтенные люди! Будет тебе служба, золотко мое, будет! Найдется место в нашем городе, да еще какое! Не пахать, не копать до мозолей на руках! Никто не указывает, не бранит, не бьет, не гонит! Все мило, приятно, так и будешь менять мед на сахар, жемчуг на самоцветы, красные розы на белые и у каждой свой запах, — трещала старуха, потирая руки и пожирая девушку своими огненными глазами.
Аница не очень прислушивалась к словам старухи, не смотрела на нее и не замечала ее странного оживления. Услышав, что они куда-то пойдут, она сразу решила, что ей предстоит что-то хорошее и неожиданное, что райским светом озарит душу, ум, сердце, все ее существо… Ах, этот свет она не отдала бы никому в мире, она страшится упустить его из души и сердца, ведь тогда его не вернешь, он уйдет навсегда… Это был сияющий образ школяра Ивицы.
В тот же день, к вечеру, старуха принялась наряжать и прихорашивать Аницу.
— Вот так, вот так, красотка моя! Твои густые черные волосы мы причешем по-новому, чтоб их лучше было видно. И сапожки наденем другие, и одежу твою, белее снега, надушим сладко. — Старуха принесла откуда-то тщательно обернутый пузырек, разожгла трут, и, когда он хорошенько разогрелся, капнула на него несколько капель, он потемнел, а по комнате поползло серо-белое душистое облако. Старуха стала ходить вокруг Аницы, как вокруг жертвенника, и окуривать ее.
— Вот так, вот так, милочка моя! Хи-хи-хи! Вишь, какой ее бог создал — они там с ума сойдут, с ума сойдут, как увидят! Хи-хи-хи! Вот уж повезло моему дому, что ты сюда попала, словно феи тебя на крыльях принесли! Ты дивная, ягодка моя, дивная! Да меня обвинят, что я ангела с алтаря украла! Ай, не зря я хожу по церквам и капеллам! — радовалась старуха. — Лилия, лилия, белая лилия, которой еще не касалась поганая рука человеческая! Ах, служба, служба! Дорого стоит твоя служба, об этом позабочусь я, твоя попечительница, твоя благодетельница, ты, главное, положись на меня, роза моя! Хи-хи-хи! — тараторила старуха без конца и без края, наряжая свою подопечную.
Вот уже начало смеркаться, и смерклось, потом совсем стемнело, и тогда старуха накинула на себя черную шаль, старательно завернулась в нее с головы до пят, так что остался виден только крючковатый нос и загнутый подбородок.
