— Ну-ка, перепелочка моя, перехвати, глотни этого небесного винца! Не робей, не смущайся! Сразу расхрабришься да оживешь, только поешь да выпей до дна! Стоит ему попасть на язык, оно сразу до самой души и сердца проймет и вроде бы нашептывать станет: «Коли будешь, смертный человек, вливать что ни день такое винцо в свое грешное тело, век проживешь!»
И Аница взяла в рот сладкое печенье, пригубила игристое вино, ее щеки и глаза тут же вспыхнули каким-то новым огнем, и всю ее охватило никогда еще не испытанное блаженство. Воистину старая колдунья оказалась права. Девушка осмелела, очаровательно заулыбалась и готова была запеть. Как тогда, когда ее впервые обнял школяр Ивица, всю душу и тело пронизал неведомый трепет страсти и умиления. А из самых тайных, еще затянутых мглистыми облаками уголков внутреннего мира Аницы словно бы поднимались сладостные язычки пламени, их тепло с быстротой молнии заливало юный организм до мельчайших жилочек, до самых глубин души, совести и сердца, обегало всю девичью плоть и возвращалось к своему источнику, чтобы набраться сил, окрепнуть, омолодиться, после чего игра возобновлялась. Девушка не могла понять, что с ней. Ноги, руки, голова, все тело казались невесомыми, она будто перестала принадлежать себе, переселилась в какие-то смутные сны, в иной мир. Тихо вздрагивало ее тонкое, нежное лицо. Блаженно трепетала милая, сладкая, дивная улыбка на ее алых, как роза, устах. Черные зрачки светились, играли, вспыхивали в ее девичьих глазах, где таилась вся прелесть мерцающей тьмы, в глубине которой что-то неопределенно, волшебно, божественно сияло и лучилось. Только это говорило о том, что девушка жива, что она еще на этом свете.
В коридоре послышались тяжелые, но мягкие шаги, чем ближе к двери, тем они становились все торопливей.
— Этот господин — твой повелитель, детка моя! — шепнула Анице на ухо старая ведьма. — Держись смелей, свободней, не осрами меня!
В дверях показался широкий, приземистый, весь какой-то приплюснутый человечек. Он то и дело перекидывал крупную, жирную голову с левого плеча на правое, словно кто-то подкалывал шилом его короткую толстокожую шею, тяжелыми мясистыми складками вывалившуюся за воротник. Маленькие острые ушки утопали в щелях между лицом и загривком, будто два неприметных грибка в борозде на пашне. Короткие и несоразмерно толстые ноги мелко семенили; неуклюжее, нескладное туловище держалось на них, будто безобразный индийский болванчик на бесформенных нетесаных столбах.
Елуша, проводив его со свечой в руках до дверей, потрепала по плечу и сказала:
— Доброй ночи, папаша! И приятного аппетита!
Человечек закрыл дверь, остановился, ковыряя пальцем в широких ноздрях тупого носа, а его зеленоватые глазки бегали туда-сюда и словно бы спотыкались по краям толстых век о ресницы разной длины, кое-где торчащие, как воткнутые соломины.
— Да неужели это правда, старая? — запел он тонким, сиплым голосом, закручивая свои длинные, крашеные усы.
— Встань, голубка, поцелуй руку милостивому господину, своему повелителю! — приказала старуха Анице.
Аница немного замешкалась, но выполнила приказание. Уродец сильно и злобно ущипнул ее за подбородок, девушка вскрикнула от испуга и боли, а он плотоядно, как зверь, оскалил зубы, так что закрученные торчащие вверх усы чуть не уткнулись в ресницы, которые свисали с мясистых век, вздувшихся узлами под низким, изрытым глубокими морщинами лбом.
— Сегодня, старуха, ты меня, и правда, не надула, чувствую, как благоухает этот кусочек, у меня полон рот слюны от страсти и желания! А теперь давайте закусим и подготовимся к радостям рая на этой грешной земле, как ты причитаешь после каждой поповской проповеди! — Все это уродец говорил на чужом, непонятном для девушки языке, подходя к накрытому столу и к Анице. Руки у него дрожали, а большая голова еще быстрее переваливалась с одного плеча на другое.
Аница испуганно отскочила, видно, считая, что здесь ей не место, но уродец схватил ее за руку и потянул к столу.
— Куда ты бежишь от меня, пугливая козочка, будто я нечистая сила? — запел он сипло и пронзительно.
— Прошу прощения, сударь, но служанке не пристало сидеть за одним столом с хозяином, — дрожащим голосом прошептала девушка, начиная сознавать, что ее ждут неведомые ей беды и погибель.
— Истинно так, горлица моя, — вмешалась ведьма, подав человечку какой-то знак, — но коли милостивый господин и хозяин желает, требует и приказывает, служанка должна приносить себя в жертву и душой, и телом! Ведь господь бог требует от всякого творения прежде всего покорности, смирения и благочестия. Потому и ты должна слушаться милостивого господина, мне-то известно, кого я привела к нему на службу, кого присоветовала!
