— Послушай-ка, послушай! — расставил камердир руки и громко затопал ногами. — Послушай! Ты прочитал все книги старого и нового века, держишь в своей дармоедовой голове ад, рай, чистилище, а как есть дурак! Того хуже — болван!.. Ты не смейся!.. Елуша, Елуша. — Голос его стал тише и глуше. — Дьявол бы все побрал! Вот я скажу тебе, что нынче у нас в доме деется, там, в коридоре, что ведет во двор. Ой, дела бабьи, сатанинские это дела, я тебе говорю! Ничего-то ты не знаешь, миленький мой! Я человек не промах, хоть и топчет меня без стыда эта Елуша рогатая! Ничего! Явятся в свое время и бог, и дьявол, тогда каждому придется держать ответ, каждый получит по заслугам… Дьявол бы все побрал! Дай, ярист, я тебя поцелую, а потом уж расскажу, что в этом доме творится. Эгей, я тоже хитрая лисица, и нюх у меня острый-преострый, лучше, чем у самой породистой охотничьей собаки… Только, родич, чур, меня не выдавай! — пригрозил Жорж обеими руками. — Тсс!
— Полно ребячиться, камердир, зачем и кому мне вас выдавать, — серьезно ответил школяр Ивица.
— Дьявол бы все побрал! — задумчиво произнес подвыпивший супруг Елуши. — Приплелась тут одна старушонка. Эх, знаю я эту ведьму, еще со времен Мецената знаю. Она, сука, на людях такая набожная, прямо тебе святая, все алтари исслюнявит, всех святых оближет, попам да монахам рясы и подрясники целует, где ни встретит. Приплелась к нам и привела деревенскую девочку, молоденькую, свежую, как роса, чистую и невинную, что твоя лилия, ей, может, и четырнадцати еще нет. Бабы сплели, расставили сеть и решили продать свою пленницу за большие деньги одному старикашке-уроду, известному развратнику, богатому чиновнику. Прямо ангела с алтаря сняли, чтоб обесчестить его и надругаться над ним! Ух, деньги, проклятые деньги, чего они только не делают с подлыми тварями человеческими! А впрочем, что в них человеческого? Мошенники да прохвосты! Эх, вспомнишь тут Меценатовы времена. Прости ему, господи, тяжкие черные грехи!
И заплетающимся языком камердир стал нашептывать школяру Ивице.
— Ты уж вон какой вырос, борода и усы пробились, а мужчиной себя не сознаешь. Дьявол бы все побрал! — Камердир уселся на диван и замолк, попеременно взмахивая то левой, то правой рукой, словно отгоняя назойливых мух.
Ивица побледнел, вскочил, от выпитого вина и следа не осталось.
Камердир больше не разливал вино по стаканам, он прижимал к губам бутылки одну за другой и сладострастно тянул из них, пока окончательно не свалился на диван, наполовину опустошенная бутылка выпала у него из рук, красная пенистая жидкость разлилась по полу.
— Крестьянка! Крестьянка! Жертва? Как же это? Насильно или по своей воле? О, гиены, грязные скоты! Почему же крестьянка? Почему именно она должна стать вашей пищей, чудовища, диких зверей хуже? — взволнованно дышал школяр Ивица.
Вдруг он резко дернулся, словно его ударило молнией, и задрожал всем телом: ему послышалось, что откуда-то донесся стон. Слушай, слушай… Может быть, показалось? Обман слуха? Слушай, слушай… Ну конечно, издалека снова послышался стон и сдавленный крик. Нет, он не ошибся, кричала женщина. Насилие, только насилие!
— Ну, сейчас я тебе покажу, урод проклятый! — скрипнул зубами юноша, в висках стучало, лицо страшно напряглось. Он схватил большую дубину и помчался по темным переходам в коридор, что вел на улицу.
Как только он сюда вбежал, он услышал рыдание и стоны, а когда прижался ухом к двери — отчаянный крик теряющей силы женщины.
— На помощь! На помощь! Есть хоть одна живая душа на свете!
— Замолчи, несчастная! Замолчи! Я тебя задушу! Раньше или позже, все равно покоришься! Ничего не поможет, здесь никто тебя не спасет! Зря царапаешься, зря кусаешься — покорись, моя козочка!
— Ни-ко-гда! — стонала и вопила женщина.
— Стой, стой, скотина! Уродина! Скотина! Сегодня жертва вырвется из твоих лап! — страшным голосом закричал Ивица, изо всех сил налег на дверь, и она распахнулась. Слабый свет висящего под потолком небольшого изящного светильника, создававшего в комнате полумрак, проник в коридор.
Мерзкая картина открылась взору Ивицы. Стол и стулья перевернуты. Бутылки, пустые и полные, разбитые и целые, всякая снедь — мясо, пироги и прочее — валялись на полу. Пролитое здесь и там вино стекало красными ручейками туда, где пол был ниже. Из небольшой баррикады сваленных стульев и других вещей несчастная девушка судорожно выхватила стул и, как умела, отбивалась и оборонялась от распалившегося насильника. Когда внезапно появился спаситель, она тут же в изнеможении отвернулась к стене, сгорая от стыда: насильник изорвал на ней одежду в клочья, так что виднелось голое тело. Сейчас он, как гиена, подкрадывался из-за стульев, готовясь снова наброситься на свою жертву, которая все это время храбро защищалась, то швыряла в него бутылкой, то запускала в него стулом и даже рассекла ему лоб; из ссадины текла бледно-желтая сукровица, но насильник почти не ощутил этой легкой раны и, как вампир, снова и снова бросался на свою жертву.
