Революция откатывалась, царские репрессии усиливались, а в варшавских тюрьмах сидело четверо из семьи. Камилка, арестованная в третий раз за нелегальную партийную работу, и Лютек, за то же самое взятый впервые. Якуб Морткович, мой дед, — за провоз через границу запрещенной цензурой литературы. Гучо Бейлин — за соучастие в организации школьной забастовки и членство в Боевом отряде ПСП. Последнее приравнивалось к преступлению и каралось самым суровым образом. Дружинников, с оружием в руках боровшихся с режимом, причисляли к террористам, и они шли под трибунал. Парнишка больше симпатизировал этой организации, чем в ней действовал, но хоть совесть его и была чиста, самым легким наказанием, на какое он мог рассчитывать, оставалась ссылка в Сибирь.
Удивительней всего то, что на свободе был «профессиональный революционер» Макс Горвиц, который после очередного побега из Сибири в 1906 году кружил между Веной, Лодзью и Краковом, продолжая оживленную агитационную деятельность и ужом выскальзывая из рук полиции. Русский генерал-губернатор Варшавы Скалон говорил консулу Байарду:
Естественно, в ход пускались любые влияния и знакомства. Прибегли и к помощи подружившейся с моей бабушкой Стефании Семполовской, члена знаменитого Кружка политических заключенных, следившего за тем, чтобы узникам оказывалась правовая помощь. Судьбу четверых «преступников» вручили известным варшавским адвокатам, активным участникам Кружка — Станиславу Патеку и Леону Беренсону. Нашлись какие-то «выходы», всевозможные «двери». Самюэлю Бейлину с делом сына пришлось даже ездить в Петербург. И вновь не без удовольствия отмечаешь: как хорошо, что при царизме процветала коррупция, позволявшая добиться благосклонности властей. Гучо был определен в Хабаровск, но ему разрешили сдать экзамены на аттестат зрелости и записаться в петербургский университет, на юридический факультет. Через два года ссылку заменили «изгнанием из Российской империи», и он уехал в Париж, где продолжил учебу. Оставшаяся тройка также была выдворена за пределы царства. Вместо жуткой Сибири они отправились в беспечную и спокойную Европу. Камилка и Лютек устроились в Лозанне, где она приступила к врачебной практике, а он к изучению геологии под руководством известного специалиста — профессора Мауриция Лугеона. Якуб Морткович вместе с семьей поехал в Италию, о чем, впрочем, речь уже шла.
Когда большая часть семьи уехала, Юлия почувствовала себя на Крулевской очень одинокой. Переезжать к Флоре или Гизелле — оставшимся в Варшаве дочерям — не входило в ее планы. Для этого она была достаточно мудра. Привыкла играть первую скрипку и ни за что не откажется от своего трона, а по-другому у нее не получится даже в чужом доме. Ей шел седьмой десяток, начало пошаливать здоровье, и потому впервые в жизни она решила заняться собой. Так начался последний период ее жизни — заграничные поездки.
Тогда верили в «бадены» — курорты, спасительное действие атмосферы, солнца, минеральных источников и купаний. Каждая уважающая себя дама, если, разумеется, могла себе это позволить, ежегодно проводила какое-то время «на водах», излечивая там свои более или менее определенные болезни. Карлсбад и Ментона, Аббация, Остенде, Меран, Висбаден… — из всех этих знаменитых в XIX веке здравниц, ныне больше известных по литературе, в Варшаву приходили почтовые открытки и письма с видами модных отелей.
Юлия была ревнительницей справедливости и, естественно, писала письма всем детям по очереди, но сохранились лишь посланные старшей — Флоре. Семейные архивы других сгорели в Варшаве, а бумаги Бейлиных, тщательно спрятанные где-то в провинции у знакомых, благодаря этому сохранились.
