Повернули в сторону Цитадели. Довольно долго ехали в молчании пустынными в этот час улицами города. Когда уже подъезжали к окраине, один из сидевших на козлах «полицейский» крикнул: «Стоп! Ослабло колесо», — и соскочил на землю. Его товарищи поспешили на помощь. Извозчик остановил повозку и спустился посмотреть, что произошло. Ему тут же набросили на лицо платок с хлороформом, связали и впихнули в карету. Его быстро заменили на козлах и погнали лошадей. Лишь теперь арестанты поняли, что к чему.
Все, кроме извозчика, почувствовали себя в безопасности только тогда, когда карета въехала в сад на окраине, недалеко от улицы Жытной, что рядом с Окоповой. Там узников выпустили и тщательно проинструктировали. Одетым в заранее приготовленные пальто надлежало пробраться в оговоренные квартиры друзей, где быстро переодеться и побриться, там же для них были приготовлены и фальшивые документы. Затем железнодорожники-партийцы должны были доставить их на вокзал и перевезти ближайшими поездами — пассажирскими или товарными — за границу. Им были вручены заграничные адреса, где их ждали люди, готовые им помочь.
Полицейские сбросили с себя мундиры, под которыми у них была гражданская одежда, отдали револьверы и исчезли. Тюремную карету со связанным извозчиком нашли в саду рано утром 24 апреля. Арестованные уже мчались к самой границе. А на стенах Варшавы были расклеены заготовленные заранее обращения Центрального революционного комитета ПСП «НАША АМНИСТИЯ». Здесь сообщалось поименно о побеге из Павяка десяти узников. Никто из участников этой акции не пострадал. Никто из властей не догадался о роли Макса. Через две недели в очередной раз он был приговорен к ссылке в Сибирь и снова отправлялся в долгий путь. А добравшись до цели, бежал еще быстрее, чем обычно. Как устроился за границей начальник тюрьмы Деренговский, никто не знает.
В декабре 1906 года сенсацией в культурной жизни Варшавы стал концерт в Филармонии известной всему миру польской клавесинистки Ванды Ландовской, постоянно проживавшей в Париже. Она великолепно исполняла произведения старых мастеров, прежде всего Баха, и на публику произвела впечатление не только своей игрой, но и внешностью, стилизованной под «модерн». Гладко зачесанные на уши темные волосы, черное платье без всяких украшений, своеобразное покачивание головы… — пресса сравнила ее с «героинями Метерлинка и девицами Бурне-Джонса». В публике — дамы, одетые и причесанные подобным же образом. Вполне возможно, что на этом концерте была и большая любительница театра и музыки Флора Бейлин со старшими дочерьми: шестнадцатилетней Маней и семнадцатилетней Геней, талантливой пианисткой. Компании матери и сестрам в тот раз не составлял Гучо, гимназист и тоже страстный меломан.
13 января 1907 года французский консул Байярд писал в Париж
