Но на полдороги Миягава решительно отказался от помощи, буркнул что-то недружелюбное в сторону Соджиро и захромал к ограде сам.
- Простите, что мы вас так задержали, - улыбнулась Изуми и, словно только сейчас вспомнив о этом, торопливо поклонилась. - Прошу прощения.
- Не стоит, - ответил Соджиро, радуясь возможности улизнуть. Ему и самому было немного боязно идти в поместье. Одно он знал теперь совершенно точно - кем бы ни была Изуми, она не походила на жертву плохого обращения.
***
Ирен
Не нужно было папе давать револьвер Миягаве-сану, думала Ирен, выслушивая аханья и оханья служанки, причитания мадемуазель Дюран и жалобы самого Миягавы.
Конец этому положил вышедший на шум отец. Джеймс Доннел невозмутимо выслушал объяснения Миягавы и служанки, осмотрел рану и наконец повернулся к Ирен.
- Папа, я ничего, совсем ничего дурного не делала! - сбиваясь и торопясь, заговорила та. - Я просто побежала за Чернышом, он удрал к дороге.
- Так значит, когда этот прохожий…
- Его зовут Окита Соджиро, - ввернула Ирен. Доннел погрозил дочери пальцем.
- Когда он достал меч, у Миягавы в руках уже был револьвер?
- Не просто был - он уже прицелился! - воскликнула Ирен.
- Хммм… Хорошо, иди, мадемуазель Дюран зовет. И впредь не вздумай уходить за ограду, слышишь? - строгость в отношении дочери плохо давалась Джеймсу Доннелу. Ирен это хорошо знала, поэтому подбежала к отцу и, быстро и признательно пожав его запястье обеими руками, унеслась во внутренние комнаты, звонко шлепая босыми ногами по циновкам.
Во время французского урока, пока рыжая мадемуазель Дюран, огромная и внушительная, читала из вольтеровского “Кандида”, мысли Ирен блуждали далеко от Вольтера и его сатирического пафоса. Сперва она засмотрелась на решительное суровое лицо мадемуазель Дюран и подумала, что та читала Вольтера с таким же выраженим, с каким, наверное, рыцари вступали в бой. Мадемуазель Дюран всегда с кем-нибудь и против чего-нибудь воевала - она поддерживала идеи женского равноправия и хорошо знала Лукрецию Мотт(5), в родной Канаде она попыталась было основать общество по защите китов от варварского истербления, но поднятый ею в охочих до сенсаций газетах шум так разозлил китобоев и связанных с китобойным промыслом судовладельцев, что мадемуазель Дюран принуждена была покинуть Канаду. Она воевала против своих родственников и небезуспешно - подробностей Ирен не знала, из разговоров родителей она уяснила только, что “милая Гризельда (так звали мадемуазель Дюран) добилась передачи имущества, причитающегося маленькой Кло”. Кто такова была маленькая Кло и что это было за имущество, Ирен понятия не имела, но итогом стало то, что мадемуазель Дюран осталась без гроша. К счастью, она была поддержана Мэри Доннел и вошла в семью Доннелов в качестве то ли друга, то ли компаньонки, то ли экономки. Она присматривала за домом, пока Доннелы путешествовали, нянчилась с маленькой Ирен, когда та только попала в Европу, учила девочку французскому и английскому, читала ей книги, которые многие отцы и матери семейств сочли бы непозволительным не то что читать, но даже держать в доме. Во всяком случае, когда в пансионе Ирен упомянула несколько названий в присутствии классной дамы, результатом стало всеобщее потрясенное молчание. Особенное впечатление произвел Вольтер.
Ирен смотрела на решительный острый нос мадемуазель Дюран, на такую же решительную бородавку на его кончике. Если уж воевать, то против Зла, а не против родственников, думала она. Или вообще не воевать. Если воюешь без достаточных на то оснований - получается как с Миягавой-саном. Она вспомнила молниеносный бросок этого паренька с катаной, сверкание стали в солнечном луче. Вот так надо воевать! Красиво и быстро; насколько красивее были войны в древности, чем теперь! Окита Соджиро - жаль что она не успела спросить, какими знаками пишется его имя. “Окита” - должно быть, “море” и “рисовое поле”. Ирен вспомнила свои фантазии о рыцаре с глазами цвета моря - нет, глаза у того парня были никак не синие. Не бывает у японцев синих глаз…
- А теперь я хочу, чтобы вы изложили на бумаге то, о чем только что услышали. На французском языке и своими словами, - сказала мадемуазель Дюран, закрыв книгу. - Вы слушали меня, мадемуазель?
- Нет… - покаянно склонила голову Ирен. Ей было жаль огорчать мадемуазель Дюран, но “Кандид” никак не мог сосредоточить на себя ее внимание. Мадемуазель Дюран сказала, что сегодня не будет никакого серсо, и это было обидно. Вдвойне обиднее было услышать от мадемуазель Дюран, что та была лучшего мнения о способностях Ирен и считала, что воспитанница не страдает “пустым кружевным легкомыслием”. Это было, пожалуй, самое суровое определение, которым могла наградить мадемуазель Дюран.
Вечером за ужином Ирен сидела тихо как мышка и, старательно уставясь в тарелку, прислушивалась к разговору приемных родителей.
- …но мне так жаль Миягаву, - говорила мама.
