Нет, внимающие, иное томит душу героя - не хочет он разделить участь друга. Не хочет он смерти. Хочет он бессмертия. “Друг, с которым делил тяготы, должен теперь возненавидеть меня, ибо его пояла смерть, меня же смерть до времени миновала. Я боялся сражений, а он был мне в помощь. Не равно ли с ним мы смертны?”
- Куда идешь ты, герой? Для чего вступил ты на этот путь, для чего идешь путем далеким, зачем переплыл ты реки, где переправа грозит несчастьем, куда лежит путь твой?
- Друг мой, которого любил я, с которым мы труды делили - его постигла судьба человека.
- Издревле, о герой, назначено людям: селянин пашет, зерно засевает, урожай собирает, пастух и охотник со зверьем обитают, надевают звериные шкуры, едят звериное мясо. И все, что живет, смерти подвластно.
- И я не так ли умру, как умер друг мой? Тоска в утробу мою проникла, страшусь я смерти и бегу в пустыню. Не так ли умру я, как умер друг мой? И мое тело вгрызутся черви? Тоска в утробу мою проникла, не найти мне покоя; дальней дорогой иду я в пустыне. Мысли о друге не дают мне покоя - друг мой любимый станет землею. Стану ли я землею, как он? Смерти страшусь я, бессмертья алкаю. Стать не хочу я землею, как друг мой.
А в ее доме на узком ложе лежит Адам. Не старый, не молодой - вечный теперь уже. Ею, Евой, вырванный из тока жизни в бессмертие, которое страшнее ада.
Все сохранили письмена людей - как прошел герой сад каменьев, как преодолел он двенадцать поприщ, и ступил в воды смерти, и как добрался герой до жилища того, кому даровано было бессмертие, и как нырнул он в колодец в поисках чудесного цветка, что по словам Живущего Вечно, дарил вечную молодость. И как змея унесла тот цветок, насмехаясь над стараниями героя.
Одного не сохранили письмена людей, вытисненные в глине письмена людей - того, как посмеялись потом Высшие над героем. Как великое проклятие, выполнили они его просьбу - даровав ему Вечность. Ту глумливую, как лунный серп, одинокую и холодную как уползающий змеиный хвост, Вечность, которой ничем не избудешь. Ту, которой алкал он, позабыв о друге и лишь не желая себе его судьбы.
Ева подняла лицо со сложенных рук - за плотно задернутыми шторами уже зарождался рассвет. Надо было идти домой. Когда она ступала по еще темным, по ночному прохладным и чуть влажным мощеным танжерским улочкам - ей все казалось, что на губах скрипит давний, невообразимо древний песок Междуречья, которое когда-то было ее домом.
========== 5. Лягушка и море ==========
Япония, Эдо, 1860г
Сайто
Как, оказывается, много интересного можно увидеть, если смотреть чуть ли не с самой земли. Человеческие ноги, трава, ползающие насекомые. Он и не подумал бы раньше, что в том, как люди ступают по земле, может быть столько разных оттенков - шаги разнятся когда человек задумчиво-весел и задумчиво-грустен, когда он мечтает или когда о чем-то сосредоточенно размышляет. Человеку для различения этих оттенков непременно нужно было бы смотреть на все движения в целом, на выражение лица. Кошке же достаточно просто шагов.
Из человеческого в нем остались только память - и цель. И пока что он сделал все, что смог - выпрыгнул под ноги Окиты, почти зажмурившись. Уж кому-кому, а ему было отлично известно, что у Окиты молниеносная реакция, и что тот мог мечом перерубить кошачье тельце еще в полете. Мог - если бы вдруг захотел.
Потому, наблюдая потом за поединком катаны и револьвера, видя как неуверенно пляшет “ствол” в руках нападавшего, он мог с легкостью предугадать исход.
“Ствол”… Слово из другого времени и из другой жизни. А этот ненормальный еще дешево отделался.
***
Окита
- Не стоило тебе заговаривать с ней, а уж тем более называть себя, - заявил Хиджиката, когда Соджиро рассказал ему о своем приключении возле усадьбы Сэги. - Теперь уж неприятностей не оберешься.
Если Хи-сан говорил о неприятностях, они непременно наступали - это Соджиро усвоил с детства, вернее, с того времени, как Хиджиката Тошидзо, тогда еще аптекарь из деревни Ишида, подружился с Кондо Исами и стал приходить в додзё Шиэйкан. Кондо был человек простой и ровный, в представлении Соджиро он был похож на гладкий деревянный шар для игры, всегда твердый, но способный откатиться в сторону, когда нужно, и больно ударить, толкнуть, раздавить своей массой, когда это было необходимо. И все же Кондо был ровен, без углов и скрытых закоулков.
Хиджиката же был вроде оружия синоби, со скрытыми шипами, выстреливавшими совершенно неожиданно. И как знать, не ядовиты ли те шипы. Соджиро иногда казалось, что Хиджиката просчитывает каждый свой шаг на пять ходов вперед, а иногда напротив Хиджиката поражал своим легкомыслием, особенно в отношении женщин. Каким-то образом холодный расчет и холодная жестокость уживались в нем с пылким и необузданным нравом.
