Да, это помнилось. Помнился и тот, чье имя Мияко назвала - убийца той молоденькой горничной, на дело которой наткнулся он, полицейский детектив Хошино. Куронума Укё. Дальше память показывала прошлое мельканием пестрых картинок - вот он, Хошино, ищет улики, вот его хватают люди Куронумы, вот сам Куронума едва не убивает его. Вот его спасает Бриджит и вот уже он приходит в себя в особняке Мияко. Приходит в себя от ощущения наполняющей его нечеловеческой силы. Тогда и поменялась его природа. Мияко вернула его к жизни своей кровью - сделав бессмертным кровопийцей.
Любовь? Хошино едва не засмеялся - какая тут любовь… Они с Мияко набрасывались друг на друга как голодные звери, ненавидя, желая обладать.
Он ненавидел Мияко. Может, оттого и запомнил сказанное Бриджит - немая девушка умела общаться мыслями. И голосом мыслей она сказала Хошино, что вампиров можно победить только одним способом - в то время, пока они еще не пришли в себя после удара, их тело надо сжечь, а прах заточить в сосуд из черного металла. И тогда вампир окажется навечно заключенным во тьме.
А потом Куронума пришел в дом Мияко. И она назвала его… как же она его назвала? Проклятая память отказывалась припоминать это имя.
А вот бой Хошино помнил отлично. К тому времени он научился сражаться - а может, вспомнил то, что умел когда-то раньше. Они скрестили клинки, и едва ли не в третий выпад Куронумы попала Бриджит. Хошино показалось тогда, что Куронума сам опешил от того, что его меч пронзил девушку.
Того, что случилось потом, Хошино и ожидал, и не ожидал - Куронума набросился на него с нечеловеческой яростью. И устоять перед его быстротой и мастерством мечника было невозможно. Хошино уже ожидал смерти, когда Куронума неожиданно схватил его за запястье и стиснул словно клещами. А потом направил меч Хошино себе в живот, проведя смертельную горизонталь. “Подари нам… вечный сон”, - проговорил он сквозь стиснутые зубы.
Ударить мечом Мияко, не ожидавшую этого, сжечь тела обоих вампиров, поместить их прах в два железных саркофажка - как все это было, Хошино почти не помнил. Помнил лишь, что это - было.
Вот и все. Теперь ту личину можно было отбросить. Детектива Хишино больше нет. Теперь есть только Сайто Хаджиме.
***
Танжер, наши дни
Ева
Харуна все не возвращалась, немой мальчишка тоже не показывался. Уверенность Евы, с которой она пришла в жилище старухи, потихоньку испарялась: связать когда-то разорванные нити, связать их так, как было им предопределено - слишком уж непосильной выглядела эта задача даже для нее. Если бы не Сайто, она никогда даже не задумалась бы о подобном.
Снова и снова взгляд Евы падал на старую фотографию на столике Харуны. Теперь она могла разглядеть, что на фотографии была молодая девушка в какой-то темной бесформенной одежде - не разобрать в какой. Наверное, прабабка или бабка старой Харуны. Лицо с азиатчинкой - впрочем, сама Харуна не была ни марроканской арабкой, ни берберкой. Ева не привыкла задавать вопросы людям, а Харуна, коричневолицая, сморщенная, невообразимо старая, оставалась закрытой, как высохший орех, который можно только разбить, но никак не расколоть.
Ева положила на фото левую руку и прикрыла глаза. Она увидела островерхие, серо-черные скалистые отроги гор, убеленные по морщинам снегами. Увидела веселые чистенькие крутокрышие домики маленького городка, вокруг которого высились горы. Увидела высокую даму в длинном платье с широкой колоколообразной юбкой, а рядом с ней девочку-подростка в коротком платьице. У дамы было узкое смугловатое лицо с большими темными глазами и тонким прямым носом, правильные и благородные черты исключали, однако, все мысли о женской симпатичности и привлекательности - это было лицо мученицы. Девочка же напротив была шумно-весела, и рассказывала что-то высокой даме с радостным оживлением, освещавшим ее светлокожее свежее личико с чуть узковатыми светло-карими, золотистыми глазами.
“1859 год”, - дата сама обозначилась в сознании Евы. Это было привычно.
***
Швейцария, Лозанна, 1859г.
Ирен
Мама наконец приехала!
- М-lle Доннел… - еще не успела мадам Маргерит договорить, как Ирен бросилась вон из комнаты для музыкальных упражнений, духом пролетела длинный коридор и выбежала на залитый солнцем аккуратный дворик.
Мадам Маргерит и рада была бы одернуть воспитанницу, но на Ирен совершенно невозможно было сердиться. Ее все любили, хотя вряд ли хоть кто-то мог назвать ее своим другом. У Ирен был странный дар дружить со всеми и ни с кем, она приходила на помощь любому, по первому душевному порыву, не задумываясь о благодарности. Но сама никогда не ждала помощи от других - напротив, каждое благодеяние, адресованное ей, казалось Ирен невероятным, незаслуженным счастьем. Она долго еще про себя спрашивала, за что ей такой подарок судьбы, и искренно удивлялась ему, считая себя недостойной.
