Горячие дружеские порывы, так свойственные закрытым учебным заведениям, особенно женским, вызывали у нее чувство неловкости; Ирен не могла заставить себя ходить с подругами в обнимку, держаться за руки, секретничать в темных углах. Она не любила излишних нежностей и сантиментов - когда кто-то горячо и бурно изливал свои чувства, Ирен краснела и старалась не смотреть на рассказчика, испытывая мучительный стыд вчуже, будто откровенничающий демонстрировал на публике свое исподнее.
“Это потому, что она азиатка”, - сказала как-то одна из старших воспитанниц. Ирен, до которой дошли эти слова, ничуть не была ими задета. Втайне она гордилась своим происхождением, и в этой гордости и неуниженности приемной, взятой из милости девочки была большая заслуга ее названных родителей. Джеймс Джаспер Доннел и его жена Мэри были англичанами по рождению и космополитами по убеждениям. Джеймс, наследник весьма значительного состояния, со страстью отдавался самым разнообразным занятиям - он интересовался антропологией и этнографией, был полиглотом, с юности много путешествовал, состоял действительным членом Географического общества, и две его работы по этнографии народов Западной Африки были отмечены медалями. Он был шумлив, горяч и несдержан на язык, научные оппоненты ёжились от едких острот, которые им адресовал Доннел во время высокоученых диспутов. Но в то же время Джеймс-Джи, как его часто называли, был беспримерно добр и благороден, что признавалось всеми. Он одинаково благожелательно говорил с пэром Англии в роскошной гостиной и с охотниками диких африканских племен на равнинах Камеруна - с последними он говорил, пожалуй, даже с большей охотой. В Африке его стали считать чуть ли не великим добрым колдуном после того, как Джеймс с женой вылечили четверых безнадежных больных.
И такую же добрую память они с женой оставили после себя в далекой Японии, куда отправились вместе с голландской миссией. Супруги Доннел уехали в Японию вдвоем, а вернулись уже втроем - с пятилетней девочкой, дочерью японки и голландского моряка. Изуми, как назвали девочку на родине, стала в Европе Ирен. Мэри Доннел, прекрасная музыкантша и филантропка, неожиданно для себя привязалась к маленькой сиротке, которая быстро стала называть ее мамой. Впрочем, и Мэри, и Джеймс делали все, чтобы девочка не забыла своей родины - полиглот Доннел говорил с нею исключительно по-японски и Мэри скоро стала делать то же самое, хотя языком она владела хуже своего супруга.
…Итак, Ирен выбежала во дворик и сразу увидела мать. Мэри Доннел пыталась напустить на себя строгий вид, но в уголках тонких губ дрожала радостная улыбка. Сегодня она забирала Ирен из пансиона, где та училась в продолжении последнего года.
Прощание с учителями, воспитателями и подругами, вещи отправлены в гостиницу, а мать и дочь после неизбежных преддорожных хлопот отправились прощаться с городком.
Ирен, которая словно оттаивала и раскрывалась как чашечка цветка рядом со спокойной и терпеливой Мэри, рассказывала о празднике нарциссов, на который возили пансионерок, о цветочной битве, о подругах и учителях, о вдохновенных лекциях учителя естественных наук, благодаря которым почти все пансионерки стали заядлыми геологами и ботаниками, таща в классы кусочки камней, травинки и веточки, найденные во время прогулок. Мсье Реваль вооружался пенсне и со всей серьезностью рассматривал принесенное, веско роняя латинские названия растений - он был пылким поклонником Линнея, - и звучные наименования минералов.
- Великолепно, что ты так увлечена познанием, - с улыбкой сказала мать. - А на празднике нарциссов я сама любила бывать, когда была такой как ты.
- Я хочу побывать на празднике хризантем, - тихо ответила Ирен и закусила губу. Даже матери сложно сказать о самом сокровенном. Но Мэри хорошо понимала чувство девочки, она коснулась рукой темных густых волос Ирен - легко, не обременяя лаской.
- Обязательно побываешь. Сейчас мы едем в Англию, подождем там отца, а потом все вместе сядем в Портсмуте на большой корабль.
- Под белыми парусами и с бравыми матросами, - легко уловив “сказочный” тон матери и подхватывая его, продолжила Ирен со смехом. - А в Японии меня снова будут звать Изуми?
- А как бы ты сама хотела? - переходя на японский, спросила мать.
Ирен задумалась. Ей всегда нравилось, что по-японски даже то, как записывается имя, имело свой потаенный смысл и свое значение. Не то что на французском или английском - скучные буквы и никаких потаенных смыслов.
- Изуми - красивое имя, - начала она. - И красиво пишется - “родник”. Но только разве я похожа на родник?
- Похожа, вполне, - карие, темнее, чем у Ирен, глаза Мэри заискрились смехом. - Любишь брызгаться.
