А когда Ирен окончательно пришла в себя, первое, что она услышала, было радостное восклицание О-Цунэ - “Изуми-тян проснулась!” И затем укоряющий голос Кондо - “Соджи, ты должен сейчас быть очень осторожен. Сильная радость вредна не менее, чем сильное горе”. И робко улыбающийся Соджи, принесший весть, что ее отец и мать живы…
“Я знал их командира, Кондо Исами, это был весьма достойный человек…”
Кондо, Хиджиката… Ирен вспоминала всех, кого видела тогда в Шиэйкане - застенчивого пожилого Иноуэ - “Гэн-сан наш общий дядюшка”, шепнул тогда Соджи, - непоколебимо спокойного Яманами с его мягким задумчивым взглядом и мягкой полуулыбкой, и полусерьезный тон, каким Яманами с ней разговаривал. “Яманами-сан - очень серьезный человек. И очень умный”, - так Соджи аттестовал старшего друга.
Если все эти люди погибли, если их всех… Значит, Соджи сейчас так же тяжело, как было ей тогда. Даже хуже - он один, его разыскивают, ему приходится скрываться. А она - она просто сбежала. Снова сбежала. Дура!
Ирен вцепилась пальцами в края столика и застыла, закрыв глаза. Дура, шептала она себе, какая же дура!
Только голос Лорана вывел ее из этого оцепенения. Лоран оживленно рассказывал что-то Джастину, до Ирен донеслось “…на поваленном дереве. Ей-богу, я и сейчас не знаю, что меня так напугало”.
- И что же тебя так напугало, дорогой? - нарочно громко спросила Ирен, выходя в большую комнату. - Добрый вечер!
Джастин Локвуд приветливо кивнул, и глаза его восхищенно заблестели.
- Добрый вечер, дорога… - привычно начал Лоран и оборвал себя на полуслове, разглядывая наряд Ирен. - Ба! Да ты… ты теперь словно жена самурая.
Для того, чтобы быть женой самурая, нужно, чтобы муж был самураем, подумала Ирен, но молча улыбнулась в ответ и сказала только: - Я распоряжусь, чтобы подавали ужин.
- Так что же тебя тебя так потрясло? - спросила она, вернувшись.
Лоран начал рассказывать, как сегодня он решил срезать путь и проехать прямо вдоль реки, заплутал и, спешившись, вышел к отмели, чтобы осмотреться.
- Ровно ничего не произошло. Я сначала даже не отличил этого парня от ребятишек. Невзрачный такой парнишка, тощий, одет как… ну, самурай без хозяина…
- Ронин, - подсказал Джастин.
- Да, благодарю. Именно - ронин. Сидит себе на бревне и вырезает что-то. И клянусь богом, в нем было нечто… не знаю… Будто он был готов умереть в любую минуту. А он просто сидел.
“Самурай должен жить так, как будто он уже умер”, - процитировал Джастин.
- А потом он запустил такую, знаете ли, вертушку - маленькую, деревянную. Раскрутил и выпустил. Она полетела, понесло ее - и приземлило прямо возле меня. Я хотел было ее… - Лоран запнулся, - поддать сапогом хотел. Так этот парень… то ли посмотрел, то ли… не знаю. Прямо мурашки по спине - я, знаете ли, mes amis, отчетливо понял, что если я двинусь, он меня убьет. Дерево шагах в десяти от меня, не меньше - а страх такой, будто на меня нацелили револьвер. Кстати, о револьвере - я решительно настаиваю, Ирен, чтобы ты ходила с оружием.
- Слушаю и повинуюсь, мой повелитель, - с полуулыбкой наклонила голову Ирен.
- Дорогая, я говорю серьезно. Среди ваших больных могут быть… - Лоран перешел на французский. - Мне сказали, что этот ваш доктор-японец - ярый сторонник сегуна. Вполне возможно, он укрывает у себя кого-то из тех, кто нынче в списках разыскиваемых.
- Все, кого я видела, действительно тяжело больны, - тихо ответила Ирен. - Сегодня один человек умер. Но я согласна, осторожность не помешает.
“Все, кого я видела, действительно тяжело больны”, - повторила она про себя. Вспомнила чахлый молоденький кипарис неподалеку от входа в тот флигелек - и бледное, несмотря на природно смуглую кожу, с темными кругами вокруг запавших глаз, исхудавшее лицо Соджи.
Комментарий к 16. Не сажайте кипарис в слишком сырых местах
(1) - роши - то же что и ронин, но менее оскорбительно. “Роши-сама” - “уважаемый самурай без хозяина”
========== 17. Искры, согревающие ночь ==========
«Знать» —
сладкое слово. «Помнить» —
страшное слово. Знать и
помнить. Помнить и знать.
Значит — верить.
(Н.Рерих “Священные знаки”)
Япония, Эдо, 1868г
Сайто
Проживать день за днем - и знать им точный счет, знать, что с каждым прожитым дней остается все меньше - и даже не у тебя, у другого, у того, кому ты решил подарить другую судьбу. Каждый день отнимает у него жизнь, выдавливает ее вместе с кашлем. Времени остается все меньше, думал зверь. И тягостнее всего - знать, что от тебя самого здесь зависит так мало, так ничтожно, бессильно мало…
