Не стоило вчера устраивать столь глупую детскую эскападу в присутствии тех купцов. Джастин, умница, постарался сгладить неловкость, зацепившись за слова купца про век мечей и заговорив о мечах. Купцы, обрадовавшись возможности выйти из неприятности с достоинством, с охотой поддержали разговор, один заговорил о знаменитых Кикуичимонджи, старинных мечах, отмеченных императорским знаком хризантемы. Джастин и Лоран немедленно заговорили о том, сохранились ли такие мечи до сих пор и возможно ли приобрести хотя бы один. Дальше Ирен не слушала - неловкость была заглажена, и то хорошо. Просить прощения ей совсем не хотелось, она упорно молчала, отмалчивался обиженно и Лоран, и на следующий день с утра уехал по делам, так и не помирившись с женой. Бедный Лоран, подумала Ирен, он совсем не заслуживает такого. Ему нужна милая домашняя кошечка, он не заслуживает росомахи неизвестной породы вроде нее. Бедный, бедный Лоран…
Джастин и доктор Мацумото теперь принимали приходящих пациентов вдвоем. Вчера Ирен помогала им, но сегодня она увидела племянницу Мацумото, горбившуюся за тем самым столиком с записями, где вчера сидела сама. Доктор поздоровался с ней учтиво, но с некоторой опаской - возможно, о ее вчерашней выходке он уже слышал. Хотя… Ирен припомнила, что все последние несколько дней Мацумото-сэнсэй изо все сил старается скрыть свое настороженное внимание к ней. Настороженное, и даже опасливое. Боится, видно, что она проболтается о том, кто живет в одиночестве в дальнем флигельке лечебницы.
Пациентов было немного. Ирен изобразила ободряющую улыбку, но взгляд ее холодно скользнул по серовато-белесым стенным панелям и такому же серовато-бесцветному ряду сидящих людей. Ничем, в общем-то, они не отличались от десятков других, виденных ею в Европе. Те же испуганные, безумные умоляющие глаза. В пансионатах Ривьеры и в альпийских санаториумах люди с деланной небрежностью рассуждали о скором выздоровлении от «легкого бронхитика». Выкашливая меж тем остатки легких. И молча вымаливая взглядом подтверждения того самого «бронхитика». У Соджи в глазах этого нет, подумала вдруг Ирен. Он каждый день ведет свой маленький бой - не закрывая глаз, не притворяясь и не прося пощады.
Она непременно должна еще раз увидеться с ним. И так удачно, что О-Хиса сейчас занята. Пробормотав Джастину какое-то оправдание, Ирен поспешно покинула лечебницу и пошла прямо к реке - если кто и увидит ее сейчас, подумает, что она отправилась прогуляться. И небольшой крюк нужен, чтобы подойти к флигельку будто бы случайно.
***
Окита
Ночь выдалась нелегкой, знобило, сознание мутилось, душил кашель. На излете ночи ему наконец удалось заснуть - только для того, чтобы увидеть…
…прекрасные цветы персика, бело-розовые как юный румянец утра. Они казались светящимися в темной непроглядной ночи, они сыпались и сыпались с темно-индигового неба в черную как деготь непрозрачную воду. И гасли, не долетая до нее, истаивали, как снежинки. Почему-то непременно нужно было, чтобы цветы достигли вод, соединились с ними, отдали черноте вод свое жемчужное бело-розовое сияние. Но воды оставались все такими же темными, а цветы падали все медленнее и медленнее. Они вот-вот должны были остановиться, зависнуть в темной ночной пустоте над самой водой. Ему стало страшно, так страшно, как не было еще никогда - и в этот миг…
…он проснулся - весь в поту, с бешено колотящимся сердцем, с хрипом хватая ртом воздух.
Было уже около полудня, день незаметно наступил на утро, прошелся по нему да и пошел себе к вечеру, серый и хмурый; то и дело начинался дождь, моросил немного и прекрасщался, чтобы вскоре начаться снова. Не притронувшись к завтраку и лишь выпив чаю, он решил пройтись к отмели. Ноги плохо слушались и сейчас он ясно понял, что дни, когда он сможет двигаться, ходить, подходят к концу. Мир сокращался, сжимался вокруг него - сперва исчезли улицы столицы и пьянящий воздух киотских цветов, потом ушло упоение боя и победы; и вот теперь мир его готов был сократиться до размеров комнатки в маленьком флигельке. Но надо было не давать ему сжаться как можно дольше, и Соджи шел, каждым шагом преодолевая слабость и дурноту, то и дело накатывающуюся и задергивающую мир серой пеленой - тогда приходилось останавливаться и некоторое время стоять, смотря в одну точку, пока головокружение не отпускало его.
На отмели никого не было. Вода на перекатах журчала глухо, поваленное дерево выглядело совсем искореженным и несчастным. Щербины и следы гнили, словно глаза старика, глядели на него с грустью и укором. Сегодня день перелома, подумалось Соджи. И даже приближавшиеся уверенные шаги сейчас не удивили - так обычно ходит самый лучший и желанный род посланцев смерти.
