Всего-то ты можешь пойти к большому дому, где по вечерам слышатся возгласы на чужом для этих мест языке, смех, каким никогда не смеются местные, звуки концертино. Он не хочет признаваться в том, что ему нравится слушать эту музыку. Но сейчас музыки нет. Сейчас в большой комнате собрались гости - купцы, несколько из них уже носят европейское платье, но все еще не оставили привычки снимать обувь при входе в дом - и странно выглядят белые таби в сочетании с узкими брюками английского тонкого сукна. Они сидят на стульях и потягивают белое сладковатое отдающее мускусом вино из хрустальных бокалов. Все меняется, думает зверь.
В маленькой комнатке сидит Она. Сперва кот видит только ее гибкую спину - она сидит перед маленьким столиком с зеркалом. Прихорашивается. Мягкие даже на взгляд волосы убраны в простой узел и забраны черепаховым гребнем. И кота злит эта праздная фигурка перед туалетным столиком. И, чтобы знать уже наверняка, он перебирается в другой угол, откуда можно увидеть ее лицо - тихо и незаметно, чтоб Она не учуяла. Хотя женщинам во время их туалетных приготовлений все нипочем; хоть из пушки пали, рука, рисующая изящную черную линию вдоль века, не дрогнет.
Но никакой руки, рисующей изящную черную линию, никакого любования своим отражением - тонкие пальцы стискивают тонкую длинную шпильку, а устремленный в зеркало взгляд невидящ. И кот словно заново узнает ее, словно впервые видит светло-карие - золотистые - глаза с чуть опущенным внешним уголком, чуть надломленные брови, скулы без румянца, лицо бледное и какое-то… впитывающее, поглощающее взгляд. А еще в этом лице есть что-то от приготовления к бою, мига, когда человек свешивает на внутренних весах, перейти ли ему грань, где жизнь и смерть подходят близко и процарапывают на коже свои несмываемые знаки.
- Ирен! - слышится сочный и жизнерадостный мужской голос. Сидящая вздрагивает и поспешно встает. А коту кажется, что сейчас она возьмет оружие и…
Все скользящие двери закрыты, и с галереи кот видит теперь только теневые силуэты за тонкими бумажными створками; силуэты, расчерченные решетчатым каркасом на равные прямоугольники. “Века мечей закончились, пробил час для нас, купцов… Благодарю вас, это вино необычно и прекрасно на вкус, будто персики из садов небесного владыки. - Я предпочитаю белые вина, красные слишком напоминают кровь”.
Силуэт сидящего за столом изгибается, кланяется, не вставая со стула.
“Как хорошо вы сказали, Периэ-сан! Времена крови закончились… Скоро и оставшиеся на севере мятежники будут приведены к повиновению… Следует, поймав, обезглавить, а голову выставить на всеобщее обозрение…”
Слыша это, он чувствует, как дыбом встает шерсть на загривке, а уши прижимаются к голове. До того, о чем говорит купец, еще более месяца, но плоский кусок земли у Итабаши, толпа за бамбуковыми решетками, человек в белом со скрученными за спиной руками, палач с воздетым к голубому небу мечом, - все картины, встающие перед взором до жути реальны, но неподвижны, будто рисунки искусного художника. Говорят, тогда после долгих дней ненастья наступила теплая весенняя погода, и небо отчаянно голубело, и зацвела, наконец, вишня. Сам он не был очевидцем казни Кондо-сана, лишь слышал рассказы тех, кто был тогда там, за бамбуковыми решетками. И видел голову, выставленную на обозрение.
Отчего этот купец так уверенно говорит о том, чего еще не случилось? “Отражений множество, некоторые из них почти не отличаются друг от друга”. Может, ему уже удалось что-то изменить, и вся цепочка событий теперь выстраивается не так, как должна бы?.. Над темными верхушками карабкалась полнеющая желтоватая луна - где-то на ней Лунный заяц все толчет и толчет свое снадобье. Агатовым пестом в нефритовой ступке. Или, может, наоборот, нефритовым пестом в агатовой ступке?
“Как можно желать такого? - услышал он возмущенный женский голос. - Выставить голову на обозрение… Ужасно!”
И заметалась, задрожала неловкость среди всех сидящих за столом, и кот ощутил это всеми кончиками вздыбленной шерсти. Женщина позволила себе… Неслыханно! Но, может, у иностранцев таков порядок? Как нехорошо получилось… Неловко. Недопустимо неловко.
“Вы, госпожа, должно быть, не знаете об этом человеке. Тот, кто именовал себя Кондо Исами, был одним из самых кровавых…”
“Я знаю Кондо Исами за одного из самых добрых и великодушных людей”, - громко и смело ответила женщина.
“Ирен, прекрати сейчас же!” - воскликнул мужской голос по-французски.
Возможно, сказал себе кот, он ошибался насчет Нее…
***
Ирен
Может, даже хорошо, что она надела поверх комона безрукавку темного скромного цвета. Идя от домика доктора Мацумото по самой безлюдной тропинке, Ирен кожей ощущала, как неуместен в этих грустных местах ее нарядный комон, бело-розовый с рисунком из разноцветных вееров. Пожалуй, комон этот уже не подходит замужней женщине. Но семь лет назад на Празднике темноты она была именно в нем, и до сих пор на подоле сохранились едва заметные пятнышки - не то от гари, не то от грязи. Они так и не отстирались. Этот комон был сейчас словно защитные доспехи.
