- …Это был, наверное, очень меткий выстрел, - горячий чай с присланными доктором вчера травами наконец вернул ему способность дышать. Обратный путь до флигеля через заросли занял довольно долгое время - уже начало смеркаться, потрескивая, горела свеча в напольном светильнике. Ирен ничего не ответила, она сидела поодаль, низко наклонив голову. Потрескивал светильник - негромко, но настойчиво. Она стреляла, чтобы защитить тебя; ну же, это твой шанс, снова сказал кто-то в его сознании. Скажи, что тебе очень жаль, что ты просишь простить за свою грубость, за то, что…
- Я не смогла… - с неожиданной злостью проговорила Ирен. Тихо постукивала палочка, которой она размешивала лекарство в чашке. - Хотела в него, прямо - и не смогла. Решила в сторону, а случайно получилось в руку… Не смогла…
- Когда начинаешь убивать - остановиться трудно. А женщине оно и вовсе ни к чему.
Он замолчал - не то, все не то. Сейчас, сейчас она встанет и уйдет. Снова уйдет. И на берег она сегодня пришла случайно…
- Я заходила… тебя не было… потом вспомнила, муж рассказывал… про отмель и поваленное дерево… - Не может сообразить, как бы половчее уйти, подумал Соджи, вот и мужа вспомнила.
- Соджи…
- Да. Тебе… - “тебе пора, уже вечер”, хотел сказать он, но Ирен вдруг подняла на него глаза и сбросила с плеч накидку. На ней был тот самый комон, что и в ту ночь, в Праздник Темноты.
- Не прогоняй меня! - умоляющий шепот. - Пожалуйста…
Как неожиданно… Женщина, которую не хочется отпускать. Женщина, на которую не имеешь права. Ее руки ложатся на плечи легко и беспощадно как судьба. От судьбы бегут только трусы, те, кто смел, бегут к ней. А глаза ее меняют цвет - сейчас они мерцают золотыми горячими искорками, и греют, и согревают, отдают свое тепло вечерней прохладе.
Меняют цвет, словно цветы под луной… словно цветы под луной…
И от мерцания становится жарко, вечерний темный воздух в комнате съеживается, а круг света от светильника растет… растет, забирая в себя и ее, выскользнувшую из платья, будто из собственной кожи, и его самого, словно оставившего вместе с одеждой болезнь. Тело потеряло вес, оно легко и послушно; они сейчас как две молодые ветви, гибкие и сильные, способные стряхнуть тяжкий мокрый снег. Ее руки мягко и властно заставляют лечь, а волосы, мягкие и душистые, касаются щеки, щекочут плечо. Она парит над ним, как сильная юная птица, и забирает его всего, без остатка, даря себя - так же без остатка. И в то же время она так беззащитна и хрупка, что Соджи впервые чувствует себя тем самым защитником, каким никогда не ощущал ни с одной из дев веселья, даже самой искусной. С ними он был мальчишкой, не первым и не последним. Одним из. Даже с Юу, дочерью киотского врача, он был тем, до которого снизошли. Волчонок, до которого снизошли ласковые руки девушки из хорошей семьи.
Он не слышит, что за слова срываются с его губ, когда они, слившись воедино, несутся сквозь мертвую холодную ночь, делая ее горячей и живой. Слова падают горячими каплями и скатываются по коже нежнее цветочных лепестков, по гибкой спине с пленительным изгибом, по округлым бедрам и стройным ногам, слова разбиваются тысячью хрустальных брызг о груди с отвердевшими маленькими сосками. Слова превращаются в молитву, в выдох, сливаются со стонами, с маленькими ладонями, упершимися в его грудь, с движением бедер - и рассыпаются в ночи, оседая на циновки, на их тела, ловящие последние содрогания экстаза.
Светильник зашипел и погас, и вокруг сгустились серо-синие сумерки.
***
Ирен
Когда это началось - тогда, семь лет назад, или тогдашняя полудетская влюбленность была только предлогом, поводом к тому, что происходило сейчас? Нет, тогда, во время Праздника темноты. Она хорошо помнила - это было похоже на вспышку, когда Соджи осторожно обнял ее. Натянутые как струны нервы обожгло, сердце замерло, воздух словно вдруг сгустился и застыл. Ирен тогда охватил небывалый покой, время будто остановилось. Мир замер. Шум, шорохи, звуки – все ушло тогда в небытие. И на землю упала тьма.
“Я иногда жалею, что ты не сделал меня своей тогда, семь лет назад”, - хотела сказать она. И не сказала. “Всему есть время - время строить и время разрушать”. Для всего отмерян свой срок и свой предел. Нельзя погонять судьбу.
И сейчас, как тогда, их обступала уютная мохнатая тьма, где единственным светом было мерцание угольков жаровни. Но и угольки скорее подчеркивали темноту, нежели разгоняли. Пусть сейчас будет темнота, пусть она хранит их, покрывая то тайное счастье, которое им досталось. Было тихо, только мерно постукивал где-то в балках жук-молотильщик. Одеяло защищало их тела от ночной прохлады, темнота защищала от мира, и не было ни болезни, ни смерти; не было ничего и никого, кроме них двоих. Ирен посмотрела на Соджи. Он неподвижно лежал на спине, повернув к ней голову, и только глаза поблескивали в полутьме. Она улыбнулась, уверенная, что он видит сейчас ее лицо так же, как она видит его. Соджи ответил улыбкой и осторожно дотронулся кончиками пальцев до ее щеки – словно боялся, что она сейчас исчезнет.
