Соджи, казалось, перестал замечать кота. Но Изуми иногда видела, как он бросал на перила энгавы, где сидел зверь, быстрый взгляд, в котором она улавливала тщательно скрываемое смятение. Это просто глупое суеверие, твердила она себе. Глупое суеверие, и черный кот не имеет никакого отношения ни к смерти, ни к чахотке.
- Если бы смерть пришла в менее явственном обличье… - сказал как-то Соджи. И сам себя оборвал.
В одну из ночей налетела гроза с сильным ветром, она гремела и раскалывала небо молниями над самым домиком, деревья шумели и стонали, где-то недалеко с громким треском упала громадная ветка.
Соджи бредил. Он то отталкивал ее и рвался куда-то бежать, то выкрикивал имена и команды, то бессильно раскидывался на футоне и тогда с губ его срывались обрывки детских песенок - “Тин-тин тидори… Тин-тин…”
Изуми то старалась укрыть его поплотнее, то наоборот откидывала одеяло и обтирала его мокрое от пота лицо полотенцем, смоченным в воде с уксусом. Соджи все не приходил в сознание, и ей было страшно, так страшно, что она даже забыла о том, что сама ужасно боялась гроз. Она все время плакала от накатывавшегося волнами страха и даже перестала замечать слезы, струящиеся по щекам.
Перед рассветом гроза ушла, ветер тоже стал стихать. И, подражая стихии, болезнь будто отступила. Соджи откинулся на футон, дыхание его успокаивалось.
- Утро… - прошептал он, открыв глаза.
Изуми вздохнула с облегчением. Ей очень не хотелось оставлять его сейчас, но нужно было заварить чаю, нужно было согреть комнату, нужно было жить и поддерживать его жизнь, как поддерживают огонь в очаге.
Она оживила жаровню и вышла во двор набрать воды. Повсюду валялись сломанные ветки, листья, сад был исковеркан так, будто в нем расшалились великаньи дети, кусты с цветами помяты, некоторые вырваны с корнем, и множество лепестков, смятых и жалких валялось на мокрых дорожках и на траве.
В другое время Изуми, наверное, остановилась, пожалела бы о разоренном саде, подумала о том, как грустно смотрятся мокрые лепестки на мокрой изрытой дождем земле. Но сейчас она почти не видела ничего вокруг. Едва ли не ощупью она отодвинула деревянный щит, закрывающий колодец, опустила ведро и, с натугой вращая ворот, достала воды.
Поднявшись на энгаву, Изуми услышала угрожающее шипение. Черный кот был на своем месте, но сейчас казался торжествующим - он выгнул спину и разинул пасть, шипя на нее. Не взвидя света, Изуми бросилась в дом.
Соджи лежал с широко открытыми глазами. Он медленно повернул голову к ней и попытался улыбнуться, но приступ кашля помешал ему. Кашель перемежался спазмами, и Изуми скорее ощутила, чем увидела, что с каждым содроганием тела из него уходит жизнь.
- Не смей! Слышишь, не смей умирать! – она вцепилась в плечи Соджи что было сил, словно пытаясь удержать его. Он не двигался, тело стало обмякшим и расслабленным, в углу рта показалась кровь и тоненькой струйкой побежала по щеке, шее, закапала на грудь.
- Не умирай, только не умирай, - шептала Изуми и отчаянно прижимала его к себе - уходящего, ускользающего, безжизненно поникшего сейчас на ее руках. Он вздрогнул еще раз, как раненая птица, и затих. Пальцы правой руки царапнули по рукояти меча, лежащего всегда рядом с его футоном, тонкая полоска лезвия сверкнула из черных ножен. Потом рука замерла, раскрыв ладонь. И тогда Изуми закричала - громко, не удерживаясь, по-звериному. Ее безумный взгляд обежал комнатку, на миг задержался на мече и упал на проем входной двери - на фоне светлой зелени кустов, росших у ограды галереи, ясно выделялся черный звериный силуэт.
“Если я не убью эту кошку - мне конец”.
И она, именно она остановила тогда Соджи. Рука Изуми сама нащупала рукоять катаны, столкнувшись с другой рукой - замершей безжизненно. И не видя ничего и никого от застящей глаза серой пелены, различая лишь черный силуэт и желтые глаза, горящие, как ей казалось, нечеловеческой яростью, Изуми стряхнула ножны с меча и, вскочив, со стоном рубанула черное звериное тело.
Она почти не ощутила тяжести меча, она не видела, куда пришелся ее удар. И даже отбросившая ее сила сначала не ощутилась - поглотивший все вокруг свет был таким ослепляющим, что показался тьмою.
- Изуми!.. Ирен! – услышала вдруг она страшный шелестящий голос из своих кошмарных снов. - Не делай этого!
Голос был безжизненным и оставлял ощущение прикосновения сухой кожи.
- Не делай этого, иначе пожалеешь, - в голосе не было угрозы, он по-прежнему шелестел безо всякого выражения.
- Мне все равно, - быстро ответила Изуми.
- Как знаешь…
Что-то сильно толкнуло ее в грудь, по спине прошла дрожь, стало горячо. Этот горячий свет хлестал теперь мощными потоками, причиняя жгучую боль. В следующее мгновение Изуми увидела, что стоит одна на вершине невысокого круглого холма, красноватого и каменистого. С неба лился мягкий свет, вокруг были такие же невысокие плавно изгибающиеся рыже-красные холмы. Покой, бесконечный покой, вечный и незыблемый был разлит в дрожащем, странно густом воздухе.
