Что же ты делаешь, дурачок?! Кот готов был кричать, рвать когтями, кидаться на людей - если бы не знал, что, раз решив, Окита решения не переменит. В нем происходит такое неизбежное и сейчас такое ненужное примирение с окружающим. И взгляд, которым Окита смотрит на старую деревянную веранду, на полузаросший садик, на дождевые капли, срывающиеся с листьев - так непривычно мягок, почти ласков. Мир сглаживает, приспосабливает, обкатывает его как морская волна камешек. Делает гладким. Из безжалостного и гибкого водяного потока Окита превращается в ласковый лесной ручеек.
Если броситься на него, Окита просто вышвырнет кота вон - если, конечно, у него хватит сил. А времени остается все меньше, кот чувствует это. Времени все меньше, и он может не успеть.
- Я дома, - слышит он женский голос. Подруга Окиты вернулась.
Дурачок, снова думает зверь. Если умрешь ты - она тоже умрет, вслед за тобой. Она не станет жить без тебя. И даже избегнув ловушек Вечности, вы снова расстанетесь, и будете блуждать в круговороте смертей и рождений. Ох, дурачок…
Комментарий к 21. Дни черной кошки
(1) - японские детские песенки в пересказе Е.Юдина
========== 22. Среди красных холмов ==========
Япония, Эдо, 1868г.
Изуми
Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты
сам убедишься в этом, песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.
(И.Бродский “Назидание”)
Мама всегда говорила, что в каждом со-бытии с человеком всегда есть колебания - как волны. Вверх-вниз. От абсолютного понимания к абсолютному непониманию и обратно. А мсье Реналь, их учитель в пансионе, когда-то давно - давно-предавно, в не просто прошлой, а даже позапрошлой жизни, - рассказывал, что если взять гладкую, отполированную золотую пластинку и такую же гладкую отполированную пластинку из свинца, положить их одну на другую и придавить грузом, то через несколько лет пластинки словно срастутся. Частички свинца и золота перейдут в соседнюю пластинку. “И двое станут одним”, - перифразируя Библию, заканчивал мсье Реналь объяснение.
Так и мы, думала Изуми. Частички меня переходят в него, частички него - в меня. И дело тут не в плотской близости. Они даже не договаривались о том, что будут жить вместе - все получилось само собой. И оба сперва боялись об этом говорить.
“Я хочу быть с тобой. Мне ничего не нужно - я просто хочу быть с тобой”.
Она, Изуми, решилась первой - потому что не выносила недоговоренностей. А Соджи - она отлично видела это, - колебался. И благодаря все усиливавшемуся их взаимопроникновению Изуми поняла, почему, и не оскорбилась, не заподозрила дурного. Он боялся за нее. Он сказал, что должен ответить “не надо, я не хочу”, но это будет неправдой. И замолчал, виновато опустив голову.
И вот в тот день она решила устроить им обоим баню. О-фуро оказалось большой и протекала, поэтому воды пришлось заготовить много. Тяжелые ведра качали ее как огромные крылья, и Изуми радовалась, что до колодца совсем недалеко.
Они залезли в бочку вдвоем, брызгались и смеялись как дети. Потом она терла спину Соджи, стараясь не думать о том, как резко выступают под смуглой кожей косточки позвонков. Потом она попросила потереть спину ей - и все время повторяла “только не слишком сильно, а то останутся полосы”. Он бы в любом случае не смог тереть “слишком сильно”, но после просьбы обтирал ей спину так осторожно, словно она была хрупкой китайской вазой.
- …Мне нравится, что ты не бреешь лоб. Зачем вообще это делают? И зубы зачем женщины чернят?
Соджи, отдыхая после мытья, улыбается.
- Я ронин, не забудь. Был бы каким-нибудь хатамото… - он замолкает, словно вспомнив, что время хатамото прошло. Нет больше хатамото, как нет и сегуна.
Так проходили дни. Подходила к концу пятая луна и пора ливней приближалась; Соджи все слабел, он почти ничего не ел, только пил понемногу бульон, который Изуми для него варила. Он часами смотрел в окно на голубеющее, а чаще сереющее тучами сквозь густую листву небо. Взгляд его смягчился и был теперь почти нежным, словно Соджи захлестывала беспредельная любовь ко всему вокруг - к тучам, к небу, к зелени деревьев.
- Ветер несет тучи… - тихо сказал он как-то раз, когда они сидели у чана с горячими углями и смотрели на хлещущие по ветвям, по кровле, по кустам потоки воды.
А в ней, Изуми, наоборот росло ожесточение - против этих густых деревьев, ворующих свет солнца, против дождей и их губительной влажности, и против всего мира, который отнимал у нее Соджи. Это ожесточение кончалось только на нем, в нем словно сфокусировалось теперь для нее все то, что было достойно любви. Она сама ощущала это, ужасалась происходящей перемене и все же не могла ничего с собой поделать.
Черный кот с желтыми глазами продолжал приходить - аккуратно после завтрака; он приходил во двор, легко вспрыгивал на ограду энгавы, и по ней проходил до открытых раздвижных дверей. Там он усаживался, подобрав лапки, и неотрывно смотрел в комнатку.
