… он смотрел на сухую каменистую дорогу, уходящую куда-то вверх, словно она свертывалась как свиток. Слышно было мерное шарканье ног и тяжелое дыхание идущих. И не шевелилось в неподвижном воздухе алое знамя с иероглифом «макото» над их головами. Многие лица были знакомы, но не было радости встречи, была одна только уверенность, что там, вдалеке, в рядах идущих пустует его место. Он хотел бежать вслед за ними, но путь ему преградило тоненькое и хрупкое персиковое деревцо. Оно было живым, оно пыталось удержать его, обнимая своими слабенькими веточками, покрытыми крупными бело-розовыми цветками.
- Соджи! – услышал он зов. На дороге позади скрывавшихся в тумане путников стоял и протягивал ему меч человек в голубом хаори, с холодным неподвижным лицом. Это лицо… Соджи был уверен, что уже видел его.
– Руби! – услышал он резкий, как удар хлыста, приказ. И голос, которым был отдан приказ, был его собственным. И лицо человека в голубом хаори было его лицом. А в очертании персикового деревца почудилась хрупкая женская фигурка, и руки были так знакомо ласковыми…
- Руби, бей, руби! – Нет сил смотреть на бело-розовые глаза-цветки, распахнутые на него в немом ужасе. Он зажмурился и рубанул - и услышал то ли вздох, то ли стон. Осыпались лепестки, окрашиваясь алым. “Что же ты наделал… Соджи…”
Он свободен, и можно бежать вслед за ушедшими - но дрогнул меч во внезапно ослабевшей руке. А его двойник хохочет, широко разевая рот.
- Соджи, - словно кто-то шепнул ему в самое ухо, и жесткая рука ласково и до странности знакомо коснулась плеча. - Тверже держи. Держи тверже!
И рука оттолкнула его.
- Кондо-сэнсэй…
- Держи тверже! – услышал он знакомый шепот.
И словно погасла и стала невидна дорога, он увидел себя на плоской равнине. Свистел в ушах пронизывающий ветер. И рвал из рук тоненькую веточку цветущего персика.
Соджи проснулся с ощущением одиночества, и ему вдруг показалось, что даже болезнь его уже оставила. Кашля не было, не было даже боли в груди, осталась только слабость, словно даже болезни он был больше не нужен.
А на потемневших старых досках террасы снова, как и вчера, сидела черная кошка. Соджи, с трудом преодолевая слабость, подошел к ней и взялся за меч. Кошка не убегала, только смотрела на него отблескивающими холодом желтыми глазами. Взгляд ее был пуст и бесстрашен. И Соджи вдвинул меч обратно в ножны.
Наконец в осторожный шелест опадающих с листьев дождевых капель вплелись такие знакомые шаги; Соджи ощутил как тревога отпускает его, а вместо нее накатывается злость. Почему она так задержалась? Вон уже и солнце высоко. И почему ее шаги слышатся не с востока, где находилась ближайшая деревенька, а с северо-запада?
Соджи вернулся в дом и задвинул створку двери. Уселся спиной к входу и принялся помешивать угли в большом каменном чане.
- Я дома.
Изуми впорхнула в комнатку и неслышно задвинула фусума. Она почти не промокла, только рукава темного косодэ были чуть влажны. В ее запах, в тонкую звенящую нотку ирисов и дождливой свежести примешивался сейчас еще какой-то непривычный аромат, более густой и грустный. Не сразу, но Соджи узнал его - едва заметный на ней, но явственный аромат курений, какие зажигают в храмах.
- Ты все же пошла туда? Так далеко. По зарослям. Одна, - раздельно проговорил он.
Она ничего не ответила, только заботливо сложила узелок и, повязав передник и убрав волосы под платок, принялась хлопотать у очага.
И тогда Соджи набросился на нее с упреками. Резкие обидные слова вылетали словно бы сами собой, жужжали и жалили. Изуми низко опустила голову.
- Я должна была. Неужели ты не понимаешь?
- Я должен был сделать это сам, - ответил Соджи. - Я должен был сам заказать заупокойную службу… - он помолчал и добавил резко, так что каждое слово будто хлестало ее по щекам: - Заупокойную службу по моему наставнику. О казни которого ты мне соврала. Так ведь?
- Соджи…
Он отвернулся, стараясь не слышать тихих сдерживаемых всхлипываний.
- У меня есть ум и соображение, - голос Изуми звучал глухо, словно комок в горле мешал ей. Говорила она быстро, пытаясь обогнать подступающие слезы. - Сегодня был дождь, а в тот маленький храм дорога сильно размывается, и с утра в ту сторону мало кто пошел бы - кому охота скользить по глине. А я взяла с собой таби и пошла в дзори на босу ногу. Только уже возле храма вытерла ноги и одела таби, чтобы выглядеть прилично. И, как я и предполагала, там почти никого не было, только две древние старушки пришли помолиться.
Соджи не отвечал - она говорила разумно, она была права, и все же он не мог победить своего раздражения. Он понимал, что злился не на нее, а на себя, на свою слабость, на то, что не мог сам дойти до храма, на то, что не мог пойти с ней.
- Я воспитывалась далеко отсюда, - продолжала Изуми, все так же не глядя на него и обращаясь словно бы к самой себе. - Я не умею быть молчаливой и покорной. Я такова, как есть.
- Тогда уходи! - вырвалось у Соджи. И он сам ужаснулся тому, что сказал. Но Изуми будто этого и ждала - прорвавшаяся таким образом его злость ее почти обрадовала.
