Для кого-то город. Для кого-то человек. А для меня весь мир.
Скорей бы увидеть его. Скорей бы закончился этот десятый день.
Я выглядываю из окна палаты. Об стекло разбиваются капли дождя и стекают вниз тонкими струями. Все чаще и чаще. Чаще и чаще. Открываю окно и высовываю лицо наружу. Делаю вдох и улыбаюсь. Идет дождь, но уже пахнет зимой. Пахнет Бостоном. Морозной свежестью, которую не каждый способен уловить. И далеко не каждый способен растопить.
А я смогла.
Сердце Бостона всегда было для меня тайной. Казалось мерзлым. Непостижимым. Я ужасно хотела узнать, что же там внутри. Что терзает, что радует, что заставляет биться чаще. И кажется, там я. Кажется, была уже тогда, три года назад, просто он не мог никому в этом признаться. Но теперь можно. И я заявлю на весь мир, что сердце Бостона теперь мое.
Я трогаю еще выпуклый контур его имени на своей руке и улыбаюсь, вглядываясь вдаль сквозь высокий кирпичный забор, перед которым высажен ряд постриженных туй. Клиника Аластора многофункциональна, но я пребываю в «секретном» крыле, куда нет доступа простым пациентам. У меня личная трехкомнатная палата с ванной комнатой, гостиной, столовой и зоной релаксации, где раз в день со мной беседует Аластор.
Он мне нравится. Забавный старик. Но нравился бы еще больше, если бы не отобрал мой телефон. Первые дни было очень туго. Да и вина за то, что я лгу родителям о месте моего пребывания, поедала меня изнутри. Но я делала вещи и похуже. Если бы папа узнал, он бы никогда меня не простил. Надеюсь, никогда не узнает. Нет надобности. Я уже остепенилась.
Наблюдаю, как колышутся туи под порывами ветра. Дождь усиливается. И даже не находясь на улице, хочется пониже натянуть на себя свитер. Я опускаю подкатанные рукава и замечаю, как к туям, прямо напротив моего окна, бежит человек. Потом еще один. И еще. Они с фотоаппаратами, камерами, гаджетами для сьемки. Бегут и останавливаются напротив моего окна. Дрон поднимается на уровень моего лица раньше, чем я успеваю присесть.
Я в ступоре.
Дронов уже два. Три. Они фиксируют каждое мое движение. Людей под окнами моей палаты уже больше десяти. Двадцати. Пятидесяти. У меня разбегаются глаза.
Они фотографируют меня. Снимают. Их все больше и больше.
Но как так вышло? Почему? Откуда они узнали? Мое пребывание здесь – тайна. Информация не могла просочиться в массы.
Прихожу в себя через пару секунд.
– Закрыть окна! Закрыть окна! – кричу на всю палату. – Закрыть окна! Быстрее! – командую и самостоятельно пытаюсь опустить жалюзи, но не выходит.
Потом понимаю, что до сих пор свечусь перед гребаными дронами и папарацци, стоя напротив окна. Резко падаю вниз и забиваюсь в угол комнаты.
– Закрываю окна, – оповещает система «умного» дома.
Как только жалюзи достигают пола, я подскакиваю на ноги и мчусь в кабинет Аластора. Мне нужен телефон. Что-то случилось. Иначе откуда такой поток журналистов? Что-то точно произошло.
***
– Аластор! – врываюсь к нему, проносясь мимо секретаря. – Аластор!
– Кендалл, что ты тут делаешь? – он привстает из-за стола и снимает свои очки для чтения. – Тебя не должно быть здесь. Ты нарушаешь правила. Подвергаешь риску свою конфиденциальность.
– Да какая, к черту, конфиденциальность?! Под моими окнами гребаная туча журналистов! А их дроны уже запечатлели меня со всех сторон!
– Что?! – из рук Аластора выпадают очки. – Этого не может быть. Клиника охраняется. К «секретному» крылу нет доступа.
– Однако они все там! И половина из них уже строчит статьи обо мне, выставляя меня конченной наркоманкой, шизофреничкой, нимфоманкой. Да кем угодно! На что хватит фантазии!
– Кендалл, успокойся. Я все решу.
– Дай мне телефон.
– Но…
– Дай мне телефон, Аластор, немедленно!
Аластор мешкает всего секунду и открывает ячейку за своей спиной. Возвращает мне мой телефон, и я первым делом звоню Бостону. Он не отвечает. Я набираю еще раз. Но меня отправляет в голосовую почту.
Я чертыхаюсь и лезу проверять свои социальные сети. Достаточно одной, чтобы понять, что я в полном дерьме.
Новостные ленты забиты моими снимками и вырезками из видео с того самого злополучного дня, когда меня едва не изнасиловали в стеклянной комнате в подвале клуба. И вырезки не только из видео Чейза, где он ласкает меня на свои коленях. Нет. Там есть и хуже. Где меня тащат мужчины в масках и пристегивают к металлическому столу. Я ничего этого не помню. Можно даже рассмотреть, что я в отключке, но кого это волнует. Меня уже окрестили шлюхой. Мне уже звонили мои менеджер и пиар-агент. Я уже прославилась на весь мир, как юная порно-актриса. Моей модельной карьере конец.
Глаза мокнут.
Папа… Мама… Ривера… Господи… Они ведь тоже это видели.
По щекам катятся горячие слезы. Я даже не пытаюсь смахивать их.
Вся моя жизнь полетела к чертям собачьим.
– Где Бостон? – всхлипываю я. – Мне нужно домой.
– Я не могу до него дозвониться, – отвечает Аластор, и я начинаю плакать.
Мне не выбраться отсюда. Что мне сказать родителям? От папы пятьдесят восемь пропущенных за последние два часа. Но я не решаюсь ему перезванивать.
