Через час с четвертью мы прошли всю лестницу порогов, и таким образом спуск закончился. Один раз я оступился, и меня, как пробку в унитазе, потащило течением. Я кувыркался в воде и захлебывался, но, вспомнив, как поступали в подобных случаях другие, перестал барахтаться и, лавируя, сумел добраться до спокойного участка реки в пятидесяти ярдах вниз по течению. Индейцы ликовали и просили меня проделать все еще раз. Рауни пытался бить копьем рыб в тихих заводях.
Часа через три-четыре мы уже спускали через пороги третью лодку.
Внезапно Клаудио заставил меня обернуться. По пенистым гребням порогов невероятно быстро с шипением мчалось небольшое каноэ, в котором стояли двое индейцев журуна. Каноэ это напоминало гавайскую лодку, которая на гребне прибоя мчится к Гонолулу. Стоявшие в лодке индейцы поочередно опускали в воду весла, каждый раз проводя свою скорлупку в каких-нибудь миллиметрах от смертносных камней.
За несколько секунд они пролетели роковые 600 ярдов и плыли уже по успокоившейся Шингу. Это было непостижимо.
— С журуна ничего не случается, — сказал Клаудио. Вода текла с него ручьями. — Они знают пороги как свои пять пальцев. Но однажды я отправился по реке с тхукахаме, они никогда не плавали в каноэ, этому научили их мы с Орландо. Они встали в лодке во весь рост, и я спросил их, очень ли злое течение. «Еще злее, чем пума!» — ответили они, зычно крикнули, и мы пронеслись через пороги.
— Может, так оно и лучше, — заключил Клаудио, когда мы ступили на берег. — Ведь в случае чего, Адриано, всегда можно сделать каноэ из коры.
Вечером мы сидели у костров, пытаясь, несмотря на сильный дождь, высушить одежду. А на рассвете быстро снялись с места и продолжали свой путь. Через два дня, миновав несколько порогов, мы причалили к небольшому островку. Подойти к нему было нелегко. Мешали скалы и стремительное течение. В поперечнике островок был примерно тридцати ярдов и весь, наподобие крепости» выложен массивными каменными плитами в сорок футов высотой.
Единственное дерево осеняло маленькую плоскую площадку, окруженную естественной каменной стеной. Это была отличная цитадель, откуда можно было вести ружейный огонь по реке, прибежище для всех, кого преследовали индейцы. Оно было, конечно, лучше, чем остров Кровопролития в нескольких часах пути ниже по реке. Там под песком Орландо обнаружил человеческие кости и радиоприемник со складной антенной. В конце концов установили, что это были останки итальянской экспедиции, разыскивавшей Фосетта.
— Ох-хо-хо, журуна! — вздохнул Орландо, когда мы подошли к этому островку. — Эй, Питсакар! Расскажи-ка мне еще раз, как погибли эти караиба и сколько их было.
Питсакар, сидевший на носу, поднял обе руки и загнул два пальца:
— Восемь, капитан, — сказал он. — Повар, два солдата, два индейца бакаири и двое караиба.
— А куда делись те журуна, которые плыли с ними в каноэ?
— Убежали, — ответил Питсакар. — Ночью они услышали, как караиба говорили, что убьют журуна, и убежали. Среди них был мой дядя. На другой день караиба улеглись спать в лодках — двое у костра, один — вон там, у деревьев, а остальные у другого костра. Потом пришли тхукахаме с дубинками. Бум! Бум! Бум! Двое закричали и убежали. Бум! Бум! Остальных убили. Когда наутро пришли журуна, все караиба и бакаири были мертвые.
Орландо обернулся ко мне и кратко высказал свои соображения. Во времена итальянской экспедиции журуна совершенно не знали по-португальски. Стало быть, «подслушать» какой-либо разговор они не могли. Трудно представить себе обстоятельства, при которых горсточка людей захотела бы убить своих проводников и защитников, находясь в местах, населенных их соплеменниками.
Откуда могли журуна, которые никогда не общались с тхукахаме, знать все подробности этого кровопролития, если сами они при этом не присутствовали? Почему Рауни и Бебкуче, которые всегда гордились убийствами, совершенными их племенем, ставила в тупик каждая деталь этого рассказа?
— Ох-хо-хо, журуна! Ох-хо-хо, друг мой Питсакар, — в голосе Орландо звучали нотки едкого сарказма. Пока мы отплывали от этого места все дальше и дальше, он размышлял, стоит ли по-прежнему называть этот остров островом Кровопролития или следует его переименовать в остров Дизентерии в память о бедах более личного свойства. Его охватил раж первооткрывателя и картографа, и на следующий день он решил, что приток, который мы открыли на правом берегу, следует нанести на карту под названием река Электрического Угря. Несколько ранее один из индейцев подстрелил большого черного угря, и Рауни испек его на раскаленных докрасна камнях, завернув в банановые листья. Какое прекрасное блюдо! Стоило увековечить его на карте.
На следующее утро по прибытии к реке Электрического Угря основной состав нашего отряда отправился вниз по реке, чтобы помочь Франклину закончить геологическую съемку.
