Нас осталось в лагере пятеро. Нам предстояло просмолить и законопатить лодку, сильно поврежденную при переправе через пороги.
Последующие дни нам жилось необычайно привольно: нас не мочил дождь, над нами не тяготел груз обязанностей, мы с удовольствием прочесывали лес, добывали себе пищу. Река наша, скрываясь за завесой деревьев и островом, была так извилиста, что, казалось, имела форму свернутой часовой пружины. Лагерь мы разбили на высокой косе между рекой и сумрачной лагуной. По ночам в десяти ярдах слева плескались аллигаторы, а справа над самой водой раздавались голоса неугомонных анаконд.
Пока было светло, мы с Рауни охотились в каноэ. При первом настораживающем признаке мы причаливали к берегу и устремлялись в чащу леса. Дичи было много, наш метод себя оправдывал, и поэтому мы удовлетворили еще одно желание, которое не оставляло нас уже несколько месяцев.
— Сегодня займемся пчелами, — объявил Рауни на второй день. Он захватил топор и шел, глядя вверх на деревья, я смиренно следовал за ним с кастрюлей в руках. — Я ищу пчелиную деревню, — пояснил он и через некоторое время, остановившись у дерева, сказал: — Здесь живет мед.
Насколько я понял, в Шингу есть два вида пчел и оба селятся в дуплах деревьев. Крупные пчелы имеют жало. Когда они нападали на Рауни, он Смеялся каким-то особым, жутким смехом и, глядя на небо, отмахивался от них мачете. Тхукахаме обычно затыкают их дупла пучком горящей травы. Вторая разновидность — маленькие пчелы без жала, они страшно досаждали всем нам в главном лагере. Мед их темный и горький. Срубив дерево, мы стучали по стволу мачете, и в том месте, где оно издавало гулкий звук, находили дупло, а в нем — мед. Рауни вырубал дырку, влезал в дупло по самые плечи и извлекал длинные цепочки сот, а я подставлял свою фетровую шляпу, похожую на ковбойскую; дырочки в ней мы замазывали воском. Мы выжимали мед в шляпу; лицо Рауни расплывалось в широкой медвежьей улыбке. «У-у-у» или «м-м-м-м-м», — тянул он от удовольствия. Наконец, когда в дупле больше не оставалось сот, он запускал туда обе руки, собирал остатки меда и отправлял себе в рот. Желтая жидкость текла по его подбородку и голому животу. Наши топоры и ружья становились липкими от меда.
Во время одного такого «похода» — Рауни шел по лесу, а я плыл в каноэ по ручью — я услышал его зов, причалил у ближайшей излучины и, прихватив топор и ружье, вышел на берег. Мы начали по очереди рубить дерево. Вдруг Рауни резко обернулся ко мне, гневно насупившись.
— Почему ты оставил мое ружье в каноэ? — спросил он.
Хотя я знал, что от тхукахаме можно ждать чего угодно, этот вопрос застал меня врасплох.
— А почему мне не следовало оставлять ружье в каноэ?
— Придут индейцы кубен-кран-кегн и украдут ружье, — резко и нетерпеливо ответил Рауни. — Они убьют меня и тебя. И мы будем мертвые.
Над нами смыкались темные своды джунглей, рядом раскачивалось наше «медовое» дерево, а я смотрел на Рауни и соображал. Действительно, считалось, что через эту часть леса пролегает один из маршрутов племени кубен-кран-кегн. Это племя враждовало с тхукахаме. Но велика ли вероятность того, что отряд их воинов пройдет через это место именно в данный момент? Совершенно ничтожна. И все же тхукахаме, стоявший передо мной, весь трясся от злости и был отнюдь небезопасен. Мы с Рауни были большими друзьями, но я был свидетелем того, как он чуть не убил летчика, и знал, что он подвержен внезапным приступам ярости. Поэтому я решил уступить его капризу.
— Я схожу за ружьем, — сказал я и, возвратившись, решил пошутить в духе Орландо — Рауни, в лодке было трое воинов кубен-кран-кегн. Высокие, сильные мужчины, не то что немощные тхукахаме. Они сказали мне, чтобы я отдал Рауни его ружье. Рауни не может попасть в тапира, даже если тапир сидит на носу его лодки. Передай Рауни, что мы не хотим убивать его: ведь он будет на вкус, как мясо старого стервятника, больного корью.
Рауни расхохотался, и мрачное настроение его рассеялось так же необъяснимо быстро, как и появилось. Он стал глотать мед огромными кусками; я брал кусочки поменьше, памятуя о товарищах, оставшихся в лагере. Мы пошли по лесу и вскоре в просвете между кустами увидели свою лодку, притянутую лианами к берегу маленького ручья? Рауни сел на корму, я, подогнув под себя ногу, уселся на дно. Лодка медленно продвигалась среди скал и коряг. У нас были мед, ружья, несколько подстреленных птиц жакубим, лук и стрелы для охоты на туканаре. Солнце сияло, искрились песчаные берега, и Рауни запел песню тхукахаме о диком меде. В этой радостной песне говорилось: «Я только что поел меду, и у меня осталось еще». Песня разносилась по всему лесу.
— Вон аллигатор, — вдруг прошептал Рауни и выстрелил из лука. Стрела угодила чудовищу чуть-чуть ниже глаза. Это была моя стрела, и я видел, как она, наполовину погрузившись в воду, задвигалась, словно увлекаемая невидимой силой.
— Ты потерял мою стрелу, — посетовал я. — Для чего ты это сделал?
