Мальчишки миновали три высоких раскидистых дерева, служивших ориентиром, по которому они определяли деревянный дом тетки Цыгана. Прошли еще несколько шагов, удивленно рассматривая несколько разрушенных и сожженных домов, и вдруг Витя остановился как вкопанный. Его глаза заскользили по когда-то стоявшим на улице жилым постройкам и тому, что от них осталось.
– Цыган! – вскрикнул он. – Цыган!
Он дернулся в сторону обуглившихся бревен и торчавшей черной от копоти кирпичной трубы. Среди развалин виднелись только остатки разрушенного огнем домашнего скарба, который уже ни на что не годился. Как памятник висела на воротном столбе драная телогрейка, рядом валялся на земле расколотый чугунок. Вход на двор перегораживало поваленное дерево с обгоревшей кроной.
Мальчики замерли на месте. Они встали неподвижно, глядя на развалины, как в пустоту.
– Пойдем отсюда, – очнулся первым Леха. – Цыгана тут нет.
Витя побрел за другом, оглядываясь на пепелище в надежде на то, что вот-вот увидит своего товарища, который внезапно появится и будет привычно сиять своей улыбкой на смуглом лице, за которое и получил от ребят свою приметную кличку.
Они отправились к школе, в которой учились, решив посмотреть на нее, но едва миновали первый же поворот, как наткнулись на немецких солдат, стоявших возле одного из домов на углу улицы. Один из гитлеровцев отделился от группы своих сослуживцев и, направившись к ребятам, стал отгонять их взмахами руки. Витя и Леха сразу подчинились ему и ушли в сторону с намерением обойти это место по соседней улице. И, лишь сделав несколько шагов, Витя заметил появившуюся из-за бесформенной груды камней небритую голову в грязной, выгоревшей еще под летним солнцем пилотке. Голова появилась и снова скрылась. От того места, где она замелькала, полетели с равными интервалами времени камни.
– Опять пленные солдаты работают? – с горечью и обидой в голосе спросил Витя друга.
– Похоже на то, – ответил Леха, – прямо как те, что возле нас траншеи копали.
Ребята спешно покинули это место. Вите вспомнился отец. Красивый, в военной форме, опоясанный ремнем и портупеей, с командирской сумкой на бедре, в фуражке. Его вид никак не ассоциировался у мальчика с теми, кого он видел грязными и небритыми, работавшими под контролем и охраной немцев. Он вспомнил, как отец вернулся домой после участия в походе в Западную Белоруссию. Худой, с ввалившимися щеками, бурого цвета кожей от въевшейся в нее грязи, в гимнастерке с почти почерневшим подворотничком, в закопченной, пропахшей дымом шинели. Он начал раздеваться еще с порога, бросая на пол то, что снимал с себя.
– Настя, прожаривай в печи, потом стирать будем! – громко говорил он супруге.
– Ой, вшей-то, наверное, привез! – строгим голосом не то причитала, не то ругалась бабушка. – На кровать не смей садиться. Сиди на стуле, пока я баню растоплю.
Тогда ничто не могло остановить радость сына от возвращения с войны отца. Он крепко приник к пахнущей потом нательной рубахе, обнял дорогого ему человека. И сидел так у него на коленях под ворчание бабушки, в конечном итоге заставившей внука идти в баню вместе с отцом из-за опасения подцепить «вшей и заразу еще какую-нибудь». И хоть бани у них не было – вместо нее использовалась перегороженная часть бревенчатого сарая, – мытье с отцом было частью самого лучшего на то время мероприятия, после которого разомлевший Витя крепко уснул, а взрослые устроили праздничный ужин, отметив счастливое возвращение старшего мужчины в доме.
Вспоминая это, мальчик почти не смотрел вперед, уставившись себе под ноги. Так он шел до тех пор, пока не уткнулся в спину товарища, остановившегося перед очередной страшной картиной войны. Одинокая худая лошаденка, запряженная в обыкновенную деревенскую телегу, коих во множестве хватало в городе и в его окрестностях, стояла за углом чудом уцелевшего в уличных боях низенького строения с обветшалой крышей. На полянке перед ним лежали в неестественных позах несколько мертвых человеческих тел, порою полураздетых. Многие были в военной форме. У некоторых не хватало конечностей. Были обгоревшие до обугливания или просто изуродованные до неузнаваемости. Лежали несколько детских тел, одно из которых было одето в пальто, когда-то перешитое из солдатской шинели, и это пальто очень сильно напомнило Вите пальто его одноклассника, как раз проживавшего где-то поблизости. Но сосредоточиться он не смог. Обилие мертвых тел испугало его и Леху. Они сначала замерли от увиденного, потом стали пятиться, пока их не окликнул пожилой мужчина с седой бородой, видимо хозяин лошади и телеги, на которую он и два пленных красноармейца складывали тела:
– Шли бы вы, ребятки, по домам, к мамкам своим. Нечего вам тут шляться и смотреть на то, что негоже.
