Витя открыл глаза и с удивлением посмотрел в дощатый потолок. Он несколько раз моргнул и, окончательно проснувшись, попытался резко сесть на кровати. От бессилия и наступившего головокружения он уронил голову на подушку и понял, что маму с сестренкой он видел всего лишь во сне. Он всхлипнул. По щекам на подушку потекли слезы. Несколько раз тяжело вздохнув, он провел рукой возле себя по простыне, пытаясь отыскать сестру Валю, но, не найдя ее, вновь сделал попытку подняться. Мальчик медленно опустил ноги с кровати на пол и только тогда понял, что находится не в чулане, где спать приходилось на полу, застеленном несколькими старыми одеялами, а в отделенной занавеской части комнаты, на кровати родителей. Он с удивлением осмотрелся, постепенно замечая, что не чувствует привычной затхлости присутствия немцев в избе. В комнате было тепло и светло. Пахло чистотой и свежей похлебкой, запах которой он сразу учуял.
Витя увидел мелькнувшую за тканью занавески тень и сделал несколько робких шагов, которые дались ему тяжело из-за слабости в теле. Он держался за край кровати. Снова пошел вперед и сдвинул рукой в сторону материю. Перед ним возле печи стояла его бабушка. Мальчик вздрогнул, увидев ее. Сильно похудевшая, с буро-серым морщинистым лицом и ввалившимися пожелтевшими глазами. Она как будто немного ссутулилась, руки ее, необычно покрытые вздувшимися синими венами, вытянулись почти до колен. Одежда на ней смотрелась как с чужого плеча, хотя давно уже принадлежала ей. На голове небрежно, что не соответствовало ее привычке, был повязан черный траурный платок. Когда-то плотная, полногрудая, обладавшая немалой физической силой волевая и строгая женщина превратилась в худую и сморщенную старушку с заплаканными глазами и потухшим взглядом. Витя замер на месте, разглядывая бабушку, которая непривычно медленно топталась возле печи. Наконец она заметила внука и посмотрела на него, как бы разглядывая с головы до ног.
– Ну слава богу, оклемался! – тихо сказала она и перекрестилась, глядя на образа в красном углу комнаты. Потом она резко отвернулась и тихо завыла, запричитав: – Думали, не сдюжишь, не выкарабкаешься. Тиф проклятый!
Мальчик смотрел на нее и, морщась, вспоминал, как бредил, звал мать, сестренку Тамару и отца. Как перед ним мелькали взволнованные лица бабушки, дяди Ильи, соседки Нюры. Как ругались на немецком языке гитлеровские солдаты. Он обвел глазами комнату, отмечая для себя непривычные изменения. Имущества гитлеровцев нигде не было. Кругом чистота. Из окон струился яркий свет. Все вещи находились на своих местах. Только было очень тихо. И не было видно одежды Вали, а куклы ее были аккуратно расставлены в ряд, именно так, как делала девочка, когда прекращала играть.
Старушка повернулась к мальчику и указала ему на стол.
– Садись, покормлю тебя чем Бог послал, – тихо произнесла она, прекратив плакать. – Только соли мало совсем и хлебца только кусочек.
Витя медленно двинулся в сторону стола, дойдя до которого он повернулся к пожилой женщине и спросил ее:
– Бабушка, а где Валя?
Старушка, выронив из рук широкий самотканый ручник, опустила голову на грудь и с шумом рухнула всем телом на лавку, стоявшую возле печи. Она горько заплакала, раскачиваясь из стороны в сторону и обхватив голову ладонями. Крупные слезы ее упали на пол. Голос ее стал похожим на вой, чередуемый с непонятными, еле слышными причитаниями.
Витя испугался вида бабушки. Он отшатнулся к столу, наблюдая за ней. Потом провел глазами по комнате и, не увидев всегда присутствовавшей в доме сестренки, стал быстро пробираться к окну. Он прильнул прямо к стеклу и жадным взглядом уставился на могильный холмик в огороде, на месте бывшей траншеи. Тот стал шире. Мальчик отпрянул. Он рывком повернулся к бабушке и, открыв рот, посмотрел на нее, начиная понимать причину ее горького и неудержимого плача. Его бросило в жар. Худенькие плечи опустились, ручки бессильно вытянулись вдоль согнутого от слабости тела. Он тихо заплакал, сотрясаясь худеньким туловищем, не в силах сдержаться от осознания еще одной горькой утраты, навалившейся на их многострадальную семью.
Витя сидел на ставшем привычным для него месте, на стуле возле окна, и переставлял на столе простенькие деревянные игрушки, моделируя когда-то увиденное им передвижение танков от площади железнодорожного вокзала. Несколько маленьких деревянных брусочков, размером не более его детской ладони, играли роль боевых машин в представлении мальчика. А фигурки людей и животных были либо танкистами, либо пехотинцами. Он передвигал брусочки по столу, имитируя звук рычания танкового двигателя. Когда процессия маленьких деревянных машин выстраивалась друг за другом, он произносил запомнившуюся ему фразу одного из членов экипажей танков:
– Товарищ старший лейтенант, Гусев к нам едет!
Несколько фигурок людей моментально были перемещены поверх брусочков, имитируя посадку танкистов в боевые машины. После чего следовала очередная запомнившаяся ребенку фраза:
– Сейчас нам Гусев задаст!
