Илья и Витя уставились на женщин, не понимая до конца значения услышанного. Мальчик выглянул в окно, понимая, что пригнанные на их улицу пленные красноармейцы и их надзиратели должны непременно появиться в поле зрения. И тут он увидел идущих по дороге прихрамывая невольников из гитлеровских лагерей для военнопленных, организованных в городе. Одеты они были безобразно. На некоторых еще угадывалась изрядно поношенная и грязная военная форма. В основном же на них было старое тряпье и теплая одежда, явно с чужого плеча, кем-то переданная из сострадания или подобранная на развалинах жилых домов, а то и снятая с тел умерших товарищей по несчастью. Давно не видавшие бани, заросшие щетиной, простуженные, измученные голодом, издевательствами гитлеровцев и тридцатиградусными морозами, они еле двигались по дороге, неся в руках нехитрый инструмент для строительных и земляных работ. Пленных сопровождали несколько немцев, укутанных от жуткого для них холода в русские ватники и полушубки, надетые прямо поверх шинелей. Широкополые каски громоздились на головах поверх ушанок или шерстяных платков, имевших явно не немецкое происхождение. Ноги каждого второго гитлеровца были обуты в валенки. Они так же, как и пленные, вжимали от холода головы в плечи и завидовали своим товарищам, уже вернувшимся со службы, ругали начальство, отправившее их в мороз в страну, которую они уже давно возненавидели за бездорожье, морозную зиму, глубокий снег и яростное сопротивление армии и всего населения.
Витя быстро сообразил, что сказанное его дядей про освобождение находившегося примерно в сорока километрах поселка Чернь вполне могло повлиять на начало строительства немцами оборонительной линии по окраине города. Он почувствовал тепло в груди от собственной мысли о победе Красной армии где-то совсем недалеко. Глаза мальчика начали сиять, но лишь до того момента, когда он снова увидел слезы соседки.
Женщины, старики и дети стояли на краю дороги, укутанные в теплую одежду, едва спасавшую от пронзительного зимнего мороза. За спиной каждого висел наспех собранный дорожный мешок с теми вещами, которые удалось схватить, когда один из немецких прислужников зашел к ним в дом и сказал о том, что надо всего за полчаса подготовиться и покинуть жилища, потому что так распорядились оккупационные власти.
Предыдущим вечером квартировавшие в доме немецкие солдаты забрали свои вещи и ушли, оставив напоследок жуткий, ничем не выветриваемый запах своего присутствия и горы мусора, состоявшего в основном из пустых консервных банок и окурков.
Пожилой хозяйке дома до конца не верилось, что их действительно выселят. А если это и случится, то ненадолго, и она скоро вернется. Но увиденное утром, когда полностью рассвело, потрясло ее до глубины души. Еще не покинув родные стены, она стала свидетелем начала слома собственного бревенчатого сарая в подворье. Замерзшие и измученные пленные красноармейцы, тихо матерясь в адрес гитлеровцев, проковыляли мимо ее дома и направились в сторону огорода, осматривая дворовые постройки.
– Иди, мать! Спасай себя и своих, – сказал ей старший по виду солдат, возглавлявший маленькую бригаду пленных.
Сгорбленный, со следами избиений на давно небритом лице, одетый в разодранную телогрейку с чужого плеча, пропахший нечистотами антисанитарных условий содержания в лагере, он кивнул в сторону окна, за которым увидел Илью и Витю:
– Нам твой дом разобрать придется на строительство блиндажей. Иди с Богом, мать!
Пожилая женщина машинально приложила трясущиеся от волнения ладони к лицу, все еще не веря в происходящее. А мимо нее проследовали еще несколько пленных, равнодушных к своей судьбе, отчаявшихся, а потому почти безмолвно подчинявшихся воле надзирателей. Загремели молотки и топоры. На снег полетела с крыши сарая солома. Упала снятая с петель дверь. Легли рядом с ней выброшенные красноармейцами предметы домашнего хозяйства.
– Да как же это? – сама себе сказала пожилая хозяйка, все еще не веря в происходящее.
Она кинулась было к дороге, где ей навстречу уже двигалась подгоняемая немецкими солдатами вторая группа военнопленных с инструментами в руках.
– Посторонись, мамаша! – грубо пробормотал один из них.
– Уходите отсюда быстрее, – прошептал ей второй, – а то фрицы злые как собаки. Чуть что, стрелять начнут.
Прижав сжатые в кулаки руки к лицу, по которому уже стекали и сразу же замерзали на сильном морозе слезы, старушка стала нервно вертеть головой по сторонам, как будто искала защиты. Она часто моргала заплаканными глазами, тихо охала и причитала, словно надеясь быть услышанной:
– Господи, да как же это?
