Она не смогла больше рассказывать, залилась слезами и опустила голову, стесняясь своей слабости на глазах у чужих ей людей.
– Вчера утром на мороз выгнали. А постройки, сараи и дома на дрова разбирать стали, – вместо матери произнес Илья, уставившись от смертельной усталости в одну точку на полу комнаты. – Пленных наших пригнали для этого.
Старик с печи вытянул шею, пристально глядя на молодого человека:
– И что, парень? С чего бы это? – спросил он хриплым старческим голосом.
Илья поднял на него глаза, силясь не уснуть, чтобы поведать хозяевам дома трагическую судьбу жителей его города и тем самым вызвать жалость и положительное отношение к себе, матери и племяннику:
– Слух на днях пошел, вроде от новых пленных, что наши войска немцам рога пообломали. От Москвы и Тулы отбросили. Говорили, что даже Чернь освободили. Красная армия у нас под городом стоит. Вот нас и выгнали, чтобы линию обороны создать.
Он тяжело задышал и сделал паузу, чтобы собраться с мыслями.
– Мы на краю жили, так жителей нашей улицы чуть ли не первых выгнали на мороз. А у нас на глазах разбирать все на дрова начали для строительства блиндажей. Такое творилось! Кто идти отказывался или больной был, в тех стреляли или штыками закалывали. А там и женщины, и дети, стар и мал. Весь день и всю ночь до вас шли. Уже нигде не принимали. Все дома заняты. Везде наши мценские селятся. А куда деваться?
– Сыночек мой на третий день воевать ушел. Только одно письмо от него было. А после ни одной весточки, – сквозь плач заговорила пожилая женщина, продолжая гладить по голове спящего у нее на коленях Витю. – Невестку мою загубили, а потом и внучек маленьких.
Она замолчала, теряя самообладание и последние душевные силы. Илья положил руку матери на плечо, пытаясь поддержать ее в самый тяжелый период жизни.
– Жену брата, его мамку, – кивнул он на племянника, – прихвостень фашистский отравил. А племянниц моих, дочек ее…
Он остановился, не в силах продолжать тяжелый рассказ и отвернулся к окну, за которым еще виднелись вереницы бредущих по деревенской улице беженцев. Никто его не подгонял, не просил продолжения рассказа. Люди смотрели на непрошеных гостей и жалели их, почти не веря в происходящее. Но понимая, что подобное вполне может когда-нибудь случиться с каждым, что беда способна прийти в любую семью.
Хозяйка дома протянула Илье железную кружку с водой, молча предлагая напиться с дороги. Он взял ее, понимая, что давшие ему пристанище люди ожидают продолжения повествования происходящего за пределами их деревни, куда слухи и новости с трудом когда-либо доходили, тем более в военное время. Он сделал несколько глотков, посмотрел на согнувшуюся под тяжестью физической и душевной усталости мать и продолжил после нескольких тяжелых вздохов рассказ:
– Настю, невестку нашу, прямо в огороде схоронили.
Все присутствовавшие в комнате, кроме самых маленьких детей, широко открыли глаза, сосредоточив взгляды на рассказчике.
– Немцы не давали на кладбище покойников хоронить. Там и так все завалено вдоль ограды. Особенно когда бои шли прямо в городе, – медленно продолжал Илья, глядя в одну точку, – так мы ее прямо в траншее закопали, Настю нашу.
Напуганные хозяева дома с озабоченным видом переглянулись. Женщины всплеснули руками и начали вытирать бегущие по щекам слезы.
– Тамарочке только восемь месяцев было, – монотонно продолжал говорить Илья, – а матери-то нет больше, молока материнского нет. А кормить-то чем? Мучались с ней: то картошку разжевывали и давали, то хлеб. А она все плачет и плачет.
Он всхлипнул, не в силах вспоминать и повествовать о самых тяжелых днях в своей жизни. Глаза молодого человека наполнились влагой, подбородок задергался, он часто заморгал, глядя то мать, то в окно.
– А нам немецких солдат на постой дали, – снова нашел он в себе силы продолжить рассказ, еле сдерживая нахлынувшие эмоции, – они терпели, терпели ее плач, нас предупреждали, кричали, ругались. А потом один из них выкинул ее в сени на мороз. Мы в ту ночь впервые заснули. Сил уже не было ее нянчить. Мать четыре ночи глаз не смыкала, мучилась с ней. Утром проснулись, а Тамары нет. В сени кинулись, а она там. Только синяя уже.
Он заплакал, дергаясь всем телом, громко всхлипывая и уже не пытаясь сдерживать себя. Сердобольные женщины тоже залились слезами, вытирая намокшие лица передниками. Старик на печи отвернулся, перестав смотреть на Илью. Старшая дочь хозяйки уткнулась в грудь матери, крепко обнявшись с ней, и тоже заплакала, не выдержав напряжения от горестного повествования гостя.
– Оставайтесь уже, не гнать же вас, – проговорила сквозь слезы женщина. – Потеснимся как-нибудь.
Илья, будто получив возможность выговориться и подсознательно ища успокоения, перевел дыхание, резким движением не то вытер, не то размазал рукавом пальто по лицу слезы, осмотрелся и, увидев, что его все еще внимательно слушают, продолжил свое скорбное повествование:
