В ответ он стал резко вертеть головой, пытаясь найти ориентир в виде очень высокого дерева, что приметил для себя, когда уходил из дому на торговую площадь.
– Только ведерко назад принеси, – сказала женщина, так и не дождавшись от ребенка ответа.
…– Отдохните пока, детки, – как всегда, с некоторой ласковой интонацией в голосе сказала хозяйка дома своему сыну и Вите, только что вскопавшим землю на небольшом участке в конце огорода.
Мальчишки сели на старый изогнутый ствол давно спиленной яблони и стали устало смотреть вдаль, отдав последние физические силы своих истощенных недоеданием организмов сельским работам. Немного отдохнув, они оба начали разглядывать новые мозоли, появившиеся на натруженных ладонях.
– У нас сад хороший, яблок много дает, – начал говорить Толик – сын хозяйки, ставший другом Вите после его появления у них в доме.
Ему тоже было восемь лет, но, в отличие от своего товарища, он так и не начал ходить в школу, потому что началась война, потом они оказались в оккупации, а само здание расположенной неподалеку сельской четырехлетки было занято проживающими там беженцами. Ребята сдружились. Вместе помогали старшим по дому и хозяйству, вместе шалили, что было свойственно их возрасту. Постепенно они забыли прежние горести. В их теперешней жизни укоренились военные порядки. Иногда, чтобы хоть как-то отключаться от постоянного чувства голода, Витя начинал учить грамоте своего нового друга – благо времени на это у них было много. К их занятиям часто присоединялась старшая сестра Толика Лена, которая тоже активно участвовала в обучении грамоте брата, но быстро ретировалась из-за постоянно возникавших между ними ссор. В свою очередь, Витя оказывался куда более терпеливым и настойчивым преподавателем, от чего приятель с удовольствием слушал его и перенимал те небольшие знания, которые мог получить от юного учителя, за спиной которого был всего месяц учебы во втором классе. Они не заметили, как к ним сзади подбежал их общий товарищ Митя, который, еще не отдышавшись, встал напротив и начал взахлеб рассказывать об увиденном им.
– Там, там столько наших солдат нагнали, – чуть ли не заикаясь говорил Митя, – человек сто, может больше. Туда, где амбар, что на днях колючей проволокой обнесли. Их всех за нее загнали. Они и сейчас там, все грязные, бородатые, худые до костей, смотреть жалко.
Ребята не моргая слушали друга, широко открыв рты от удивления.
– Где это? Побежали скорее туда! – первым отреагировал Витя, уже не раз сталкивавшийся с пленными красноармейцами, которых много раз видел еще в Мценске, общался с ними и не понаслышке знал об их тяжелой участи.
Мальчишки вместе двинулись к указанному товарищем месту, подгоняемые Витей, сердце которого защемило от одной только мысли снова столкнуться с людьми, жестоко угнетаемыми в нечеловеческих условиях. Друзья миновали сельские улицы и, уже добравшись до окраины, столкнулись там с группами деревенских женщин всех возрастов, издали наблюдавших за скопившимися за забором с колючей проволокой пленниками. Навстречу ребятам шли не спеша три старушки, скорбно опустившие головы. Одна из них вытирала краем повязанного на голове платка слезы и негромко причитала, обращаясь к той, что была ближе:
– За что же их так? Они же не звери какие!
За ними, чуть поодаль, шла еще одна группа женщин. У всех по щекам текли слезы.
– Совсем их не кормят, что ли? – пробурчала одна.
– Так голодом морят! Вон, на кого похожи, – вторила ей другая.
Ребята оглядели идущих женщин. Услышав их разговор, они прекрасно поняли, что их ожидает в том месте, куда они держали путь. Они испытывали те чувства, которые могут испытывать только те, кто уже несколько месяцев вместе со всеми борется за выживание, находясь в объятиях чуждой им силы, что принесла на их землю боль и страдания, слезы и смерть.
Возле овражка, поросшего только что пустившими новую листву деревьями, стояли полтора десятка деревенских женщин. Они поочередно осторожно выглядывали из своего укрытия в сторону стоявшего в сотне метров от них ряда столбов с натянутой на них колючей проволокой. Там находилось огромное количество в основном молодых мужчин. На большинстве из них еще угадывалась красноармейская форма, настолько грязная и изношенная, что с расстояния в несколько десятков метров она была, скорее, похожа на лохмотья. Лица узников были темны, их покрывала сплошная засаленная щетина. По их виду было понятно, что в заточении отсутствуют элементарные санитарно-бытовые условия. А медленное передвижение этих людей, впалые щеки, натянутая на скулах кожа, ввалившиеся глаза с темными кругами под ними говорили об истощении организмов, вызванном скуднейшим питанием. Руки пленники держали вдоль бедер, просто свесив их, обнажив грязные до черноты пальцы и худые кисти, изможденные рабским физическим трудом. Красноармейцы просто стояли и смотрели в сторону деревенских женщин. Некоторые из них опускали головы, отворачивались и медленно уходили вглубь территории лагеря, где виднелось скопление узников, сидевших на голой земле под открытым небом.
