– Вале, второй племяннице, четвертый годик шел. Они вместе с Витей, – он посмотрел на спящего на коленях у матери племянника, – тифом заболели. Тяжело им было. Мучение одно. Мать последние силы с ними растратила. От нас даже немцы ушли, узнав про тиф. Витя выкарабкался, а Валя не смогла, так и умерла у нас на руках.
Он залился горьким плачем, громко всхлипывая, словно кашляя. Молодого человека затрясло, он стал раскачиваться из стороны в сторону и пытаться неловкими движения непослушных от истерики рук вытирать лицо.
– Ты б его умыла, Таечка, – тихо сказал с печи дед, обращаясь к молодой женщине.
– Сколько же горя выпало людям на этом свете, – запричитала старушка, не в силах отвести взгляда от ревущего навзрыд Ильи.
Хозяйка первая взяла себя в руки и, чтобы не поддаваться общему настроению, подхватила всех своих детей и отвела их в угол комнаты, отделенной от общего помещения узорчатой занавеской.
…Тепло одетый Витя стоял на краю небольшой деревенской торговой площади, где действовал почти стихийный рынок, возникший по причине большого количества прибывших на постой беженцев из Мценска. Повсюду сновали люди, пытавшиеся прежде всего либо купить что-нибудь съестное для себя и своих детей, либо найти кого-либо близкого, потому как неожиданное изгнание из родного города и хаос передвижения по дорогам в лютый мороз разлучили многих. Люди шумели, кто-то громко плакал. Обливающиеся слезами женщины торопливо обходили площадь, постоянно оборачиваясь и оглядываясь по сторонам с явными намерениями отыскать кого-то. Некоторые пытались обменять какую-нибудь вещь, чтобы получить взамен продукты питания. Кто-то просто продавал или выменивал картошку, соления, молоко и даже мясо, делая это не совсем успешно, так как прибывшие беженцы, как правило, ничего не имели, давно уже потратив все финансовые средства в первый месяц оккупации. Такие из-за отсутствия возможности купить что-нибудь ставили себя и своих домочадцев на порог голодной смерти.
Некоторое время Витя стоял молча и оглядывал торговую площадку. Он специально ушел из дому, не в силах смотреть на ту идиллию, что там была. Подобного он сам был лишен с момента потери матери, а потом и сестер. Хозяйка дома была ласкова со своими детьми, называла их уменьшительно-ласкательной формой имен, а они ее слушались, то и дело стараясь помочь или чем-нибудь угодить ей. Насмотревшись на это, под взглядом своей бабушки Витя вышел из дому, чтобы хоть как-то успокоиться. Он влился в толпу народа, которая привела его к площади, и стал просто смотреть на происходящее там.
Кто-то громко кричал рядом с ним:
– Молоко, молоко, свежее молоко!
Кто-то просто произносил во весь голос чье-то имя, пытаясь найти, видимо, этого человека. Кто-то звал кого-то, кто-то громко ругался. Кто-то плакал.
– И где она корову держит при немцах? – нервно произнесла одна женщина, проходившая мимо стоящего в стороне Вити.
– Так староста прикрывает ее! – ответила ей вторая. – Молочко-то все любят!
– Купите картошечки, недорого отдам, – послышался еще откуда-то голос.
Мальчик наблюдал за одной женщиной, по бокам которой прижимались двое маленьких ребятишек. Она что-то тихо, почти неслышно бормотала, глядя на одну из торговок и протягивала к ней руку с повернутой вверх ладонью.
– Много вас тут таких! – резко отвечала ей та. – Не на что купить, так иди! А у меня тоже детки, и они тоже кушать хотят!
Просительница продолжала настойчиво что-то бормотать и протягивала руку к торговке. Потом она выдвинула перед собой детей, обняв их за плечи, оставаясь непреклонной в своей просьбе. Не выдержав давления, обладательница безуспешно реализуемого товара, быстро спрятала его под мешковиной и поставила на саночки, чтобы спешно покинуть рынок, устав от просительницы. Но едва женщина с детьми отошла от нее, как торговка снова открыла напоказ свой товар и стала предлагать его людям.
– Подайте Христа ради. Деток кормить нечем, – жалобный женский голос заставил Витю повернуться назад, где он снова увидел женщину с детьми.
