В землянке он сразу же забился в угол на дальних нарах и плотно прислонился спиной к бревенчатой стенке, поджал под себя коленки, крепко стиснул на груди согнутые в локтях руки и натянул на себя лежавшую на нарах шинель, служившую ему и отцу одеялом. Его затрясло как от сильного холода, по телу побежали мурашки. Из его широко открытых глаз текли крупные слезы. Как бешеное колотилось в худенькой груди маленькое сердце. Он громко всхлипывал, глядя в открытый дверной проем землянки. Ожидал, что вот-вот в нее войдет кто-либо из старших и отправит его назад, в едва освобожденную от гитлеровцев голодную деревню к бабушке и дяде-инвалиду. В его голове уже поселилась мысль о том, что его служба на этом эпизоде закончится. За проступок и непослушание командиров накажут не только его, но еще и отца, а может быть, и старшего сержанта Крылова, который не проявил настойчивости и был недостаточно строг с ним. Он все думал и думал об этом, начиная иногда плакать, уткнувшись лицом в воротник отцовской шинели.
Вошедший в землянку с котелком дополнительного питания Абзал косо посмотрел на мальчика и, ничего не говоря, поставил свою ношу на стол, положил сверху кусок хлеба, рядом ложку, потом вышел. Увидев мрачное лицо казаха, не проронившего ни единого слова, Витя понял, что о его поступке знают уже многие, будет знать и отец. От этого он заплакал еще горестнее и громче, роняя на грудь слезы, сотрясаясь всем телом от неровного, рывками дыхания.
– Да, Витя. Натворил ты, – тихо произнес он, когда вернулся и сел напротив мальчика. – Разве можно так опрометчиво поступать?
Казах развел руками, тяжело вздохнул и засопел, сердитым взглядом уставившись в земляной пол.
– Твой отец, сколько я его знаю, сам не свой был. Все думал и переживал о своей семье. Места себе не находил. Во сне с вами разговаривал. Я сам слышал, – говорил Абзал, не поднимая взгляда на мальчика. – Мне-то что? Моя семья далеко от фронта. Я за нее не так волнуюсь. Правда, голодно моим-то. Но зато все живы!
Тщательно подбирая нужные слова, казах говорил медленно, периодически почесывая большую коротко стриженную голову.
– Когда товарищ старшина тебя привез, он так изменился, – продолжил солдат. – Поначалу горевал сильно да тебя жалел. Потом успокоился и начал, как бы это сказать, счастливым быть, что ли.
Чтобы избавиться от нахлынувшего на него сильного волнения, Абзал стал теребить в руках пилотку и раскачиваться из стороны в сторону.
– Сейчас у него все в душе успокоилось. Ты наконец рядом с ним. Ему хорошо. А сегодня ты чуть всю жизнь своему отцу не перечеркнул. Неужели так можно? – только сейчас казах поднял глаза на Витю, который слушал его, продолжая неподвижно смотреть в сторону входа.
Абзал начал думать о том, что мог немного, что называется, перегнуть палку. Но в итоге успокоился, решив, что ничего лишнего не сказал и все преподнес так, как было бы нужно для воспитательной беседы с мальчиком.
– Ну ты поешь, что ли! – он подтолкнул в сторону Вити стоящий на столе котелок, решив переключить внимание ребенка и отвлечь его, чтобы вывести из состояния подавленности.
Мальчик замотал головой, отказываясь от предложенного. Есть ему совершенно не хотелось. В это время в землянку стали входить вернувшиеся со службы солдаты. Они что-нибудь брали из своих вещей, потом снова выходили на улицу и снова возвращались, громко переговаривались между собой. Было слышно, как они умывались, раздевшись по пояс, смеялись и шутили. С мальчиком никто не разговаривал. Лишь некоторые из бойцов бросали на него взгляды, что говорило об уже распространившемся по подразделению слухе о походе Вити через минное поле. Это было заметно ребенку, который с ужасом ждал прихода отца и думал о предстоящем возвращении в деревню. Ему не хотелось расставаться с батальоном и перешитой под него солдатской формой, пилоткой со звездой и сапогами, о которых совсем недавно он даже и мечтать не мог.
Отца еще не было. За пределами землянки становилось мрачно, день близился к концу, к тому же начинался дождь, капли которого уже накрывали вытоптанную перед входом траву. Старшина буквально ворвался в помещение, на ходу снимая и бросая на нары мокрую фуражку. Он остановился напротив сына, глядя на него широко открытыми глазами, тяжело дышал и ничего не говорил. Потом он стал ходить взад-вперед по землянке, положив руки в карманы галифе. Абзал наблюдал за ним, но тоже молчал и не вмешивался.
– Я, – начал говорить старшина, – я столько надеялся, столько ждал, столько верил.
От волнения он замолчал, отошел к входу и встал возле него, глядя наружу, где уже начал с силой поливать землю дождь.
– Ты почему такой невнимательный? – он снова подошел к сыну, который не моргая смотрел на него красными от долгого плача глазами. – Ты понимаешь, что один у меня остался? Тебе же говорили! А ты!
Он закрыл глаза и замотал головой, стараясь отогнать от себя тягостные мысли. Потом снова посмотрел на Витю и продолжил:
– Я ведь только ради тебя живу! Если тебя не станет, мне хоть в петлю лезь! Для кого мне тогда жить?!
