Как только он переступил порог закрытой для остальных мужчин батальона зоны, ему тут же указали на табурет возле стола, а все обитательницы жилища с выражением восторга на лицах окружили его и стали рассматривать с близкого расстояния. Делали они это так, как будто Витя был не ребенок, а большая живая кукла, облаченная в солдатскую форму, сапоги и погоны на плечах.
– Хорошенький-то какой! – восторженно протянула одна.
– Серьезный! Весь в отца! – сказала вторая.
– А потом из таких хорошеньких настоящие козлы вырастают! – вдруг послышался довольно низкий для женщины голос, произнесенный из противоположного конца помещения, не видимого из-за ширмы в виде плащ-палатки, натянутой между нарами.
– Да ладно тебе! – осекла ее девушка с погонами сержанта и тут же добавила: – А что же это мы сидим просто так. Ну-ка, давайте чайник ставить.
Едва она произнесла эти слова, как в дверном проеме появился с котелком в руках Абзал и начал вглядываться в полумрак помещения, еще не привыкнув к нему.
– Чего тебе? – спросила его девушка ефрейтор.
– Так я смотрю – вы мальчика к себе повели? А я ему завтрак нес, – одной рукой он протянул вперед котелок, а другой большой ломоть хлеба.
Не глядя на свое новое окружение, Витя быстро встал с табурета, подошел к Абзалу и забрал из его рук принесенную пищу. Ни на кого не обращая внимания и уставившись только в содержимое котелка, он вернулся к столу, ловким движением извлек из-за голенища сапога ложку, как это делают бывалые солдаты, и стал быстро есть. Изумленные таким поведением гостя, девушки сначала молча наблюдали за ним. И лишь спустя некоторое время одна из них тихо произнесла, смахнул слезу со щеки:
– Оголодал-то как в оккупации.
– Да они все такие сейчас, – добавила вторая. – Вспомните тех детей, что мы встретили.
– Ой, не напоминай! – замотала головой ефрейтор и махнула рукой в сторону говорившей.
– Худющие, грязные, вонючие. А глазенками только и просят у тебя поесть. Ручки свои тянут, – продолжала вторая, разглядывая евшего Витю.
– Хорошо, что фельдшер тогда вмешалась, а то бы накормили детишек до заворота кишок, – сказала сержант, ставя на стол перед мальчиком пустую кружку для чая.
Когда Витя вычерпал из котелка последнее содержимое, тщательно выскребая его ложкой, которую потом старательно облизал, она нахмурилась и взялась пальцами за ворот гимнастерки мальчика, разглядывая его с неподдельной брезгливостью.
– Конечно, Абзал опекает тебя тщательно, – сказала она, – но что за собой он не очень следит, что за тобой. А отцу, конечно, некогда. Тебе форму пошили, а хоть раз ее постирали?
Витя замотал головой.
– Снимай гимнастерку, – произнесла сержант, – и вообще все снимай. Обстирывать тебя будем. Девочки, ставьте котелки с водой на огонь. Будем солдата мыть.
После этих слов у мальчика вспыхнули глаза. Он быстро встал и направился к выходу, но был остановлен схватившими его девушками со словами:
– А как же вкусненькое?
– Форму снимай, солдат! – уже более настойчиво сказала сержант и стала засучивать рукава своей гимнастерки, собираясь лично привести в порядок одежду мальчика. – Вон, подворотничок черный уже. Раздевайся. Это приказ старшего по званию.
…Витя проснулся и, еще не открыв глаза, начал тереть нос, заметив, что не морщится от запаха пота и махорки. Он повернулся и почувствовал себя в непривычной обстановке. Под ним была довольно мягкая постель, состоявшая из двух солдатских ватников, сложенных один на другой. А укрыт он был шинелью, на воротнике которой он увидел несколько светлых, длинных, явно не мужских волос.
– Поднимайся, давай, а то проспишь все! – взбодрил его звонкий девичий голос. – С кем он спал-то у нас? Значит, теперь, как честный мужчина, должен на ней жениться!
– Лучше пусть отец его на ней женится, – ответила ей другая, которую Витя увидел сидящей за столом и перекусывающей зубами белую нитку возле воротника лежащей у нее на коленях гимнастерки.
Только сейчас он вспомнил, что не вернулся вечером в свою землянку и остался ночевать в расположении женского взвода, уснув там после тщательной помывки очень теплой, почти горячей водой. Его намыливали заботливые женские руки, как это когда-то делала мать, терли самодельной мочалкой, обливали из котелков, смывая мыло с тела. Он морщился и стеснялся, отворачиваясь в угол, в котором стоял большой железный таз, где его купали. Потом на него натянули длинную нательную небольшого размера рубаху, явно носимую не мужчиной. Затем напоили вкусным травяным чаем. А когда его совсем разморило, уложили спать на то место, что приготовили специально для него.
– Одевайся! – произнесла девушка, пришивавшая подворотничок. – Как раз все высохло.
Она положила перед мальчиком его нательное белье и форму, оставив на столе ремень и пилотку. Потом наклонилась и извлекла из-под нар его сапоги, накрытые новенькими портянками.
