Очередь продвигалась медленно — и мы с Аней решили идти дальше, по направлению к Марсовому полю. Иногда мы шли молча. Шли рядом, порой невольно соприкасаясь локтями. Но нас не стесняло ни молчание, ни случайные касания. Переходя Мойку, я взглянул на часы — в первый раз за все время нашей с Аней встречи. Взглянул и тут же забыл о часах вновь.
На Марсовом поле было ярко, светло. Воздух дрожал в солнечном мареве. Рядом с мемориалом, у вечного огня, сгрудились ребята в рваных джинсах. Казалось, они медитируют. Кто-то, с выбритым затылком, угощал корешей портвейном. Личности схожего вида наблюдались по всему полю — то тут, то там.
— Панки, анархисты, — объяснила Аня. — У нас здесь разный народ собирается.
Впереди виднелась Суворовская площадь. Аня показала рукой вправо.
— Вон там, за Лебяжьим каналом — Летний сад, — сказала она. И затем, чуть тише, но с чувством, — "В грозных айсбергах Марсово поле, И Лебяжья лежит в хрусталях… Чья с моею сравняется доля, Если в сердце веселье и страх".
— Это кто? — спросил я.
— Ахматова. Мой любимый поэт. "Не поэтесса!" — как она сама говорила. Вот кто любил свой город по-настоящему.
— У тебя с ней много общего.
— Это слишком лестное для меня сравнение, — Аня поправила прядь волос.
— И ты тоже пишешь стихи. Хотя так ни одного и не показала.
Аня покачала головой.
— Это не стихи… Так, баловство. Графомания.
За памятником Суворову возвышалось большое красивое здание — местная Академия культуры. Мы прошли левее Мраморного дворца и вышли на Миллионную улицу. С открытого солнечного пустыря — в худой тенистый проход. Я понял, что это свойственно атмосфере Питера — когда шум чередуется с оглушающей тишиной.
— Мне в детстве не нравилось мое имя, — сказала Аня. — Оно казалось слишком простым, непритязательным. И каким-то нелитературным. То ли дело Татьяна, Анастасия… Или Маргарита.
— У тебя отличное имя. Оно тебе очень идет.
— Спасибо. После того, как я полюбила поэзию Ахматовой, это имя мне тоже кажется не самим плохим. И хорошо, что — не Марина.
— Почему?
— Меня пугает "цветаевская ярость". Мне по душе "ахматовская кротость".
Аня вновь взглянула на меня — но так, чтобы я не успел перехватить ее взгляд. Шла она, смотря не вперед, а чуть вниз, словно все время о чем-то раздумывая.
— А мне нравится Блок, — сказал я. — Правда, не знаю, что ему свойственно — ярость или кротость?
— Загадочность. Ему свойственна загадочность, — сказала Аня. — Интересно, я так и думала. Насчет тебя и Блока.
Впереди показалась Дворцовая площадь. Мы сделали почти целый круг.
— Ты не устала? — спросил я Аню.
— Я часами могу бродить по городу. А это для меня так, разминка.
Вскоре мы оказались у Эрмитажа. Людей на площади было по-прежнему много. Лишь солнце светило уже не прямо над головой, а сбоку — бреющими лучами слизывая пыль с фасадов зданий. На углу Дворцовой площади мы остановились, чтобы проверить, сколько времени у нас осталось, и решить, куда мы можем пойти. У нас в запасе было три часа.
— Значит, так. Сейчас мы пройдем по набережной к Медному всаднику, обогнем Адмиралтейство и посмотрим Исаакиевский собор. Оттуда выйдем на Малую Морскую улицу, — сказала Аня.
— А потом?
— А потом я тебе покажу Питер, которого ты никогда еще не видел.
Мы прошли, как Аня и сказала, по набережной, мимо Медного всадника, Адмиралтейства и Исаакиевского собора. Затем пересекли Исаакиевскую площадь и, оставив правее гостиницу "Астория", вышли на Малую Морскую улицу. На набережной мы купили по мороженому, а у памятника Петру Первому нас сфотографировал назойливый фотограф. "Платить не надо. Фото для моей коллекции. Вы хорошо вместе смотритесь", — сказал он. Была неловкость — но чем-то даже приятная. Я стоял слева от Ани и старался выглядеть, как и она, естественно. Получилось ли это у меня, не знаю — этой фотографии я так ни разу и не увидел.
Я думал, что мы пройдем всю улицу до Невского проспекта, но шагов через двадцать Аня неожиданно свернула в какой-то закоулок.
— Куда ты? — спросил я ее.
Аня приложила палец к своим губам и показала, чтоб я следовал за ней. Мы шли по темному выщербленному асфальту. Нас окружали длинные и тощие стены домов, изрядно выцветшие; солнечные лучи тщетно пытались просочиться сверху вниз. Из пушкинского Петербурга мы попали в Петербург Достоевского.
Минуты через две закоулок вывел нас во двор. Тихий, пустынный, заброшенный двор. Таким же поначалу мне показался и стоящий здесь высокий дом странной, изогнутой конструкции. Тщедушные балконы, глухие окна, водопроводные трубы, старые, порыжевшие. Но на веревках было развешано белье, недалеко от нас стоял мусорный контейнер со свежим мусором, да из скрипучих дверей, пока мы стояли, вышли пару раз — дом был определенно жилым.
Я вопросительно посмотрел на Аню. Она по-прежнему не говорила ни слова. Сделав мне знак рукой, Аня направилась к одному из подъездов. Я пошел следом. Мы зашли в дверь и вскоре оказались у лифта. Лифт был таким же старым и ветхим, как и сам дом. Он спускался к нам со сдавленным, тяжелым урчанием. Зайдя внутрь, Аня нажала на кнопку последнего этажа.
