— Нет. Как выяснилось, у меня слабый вестибулярный аппарат. Представляешь? Было очень обидно.
— Представляю. А вот я в детстве…
Я не успел закончить — Аня взяла меня за руку. Естественный жест — словно сделала вдох.
— Будь здесь осторожней. Мы пришли, — сказала она.
Я взглянул вперед и только тут заметил, что мы стоим у края крыши — и за ней уже не было других крыш. А была удивительно красивая панорама: Дворцовая площадь, Зимний дворец, Александровская колонна, величавая Нева… Далекие люди, далекие машины. Наступал вечер — и город оживал по-настоящему.
— Под нами — Невский проспект. А впереди… Ты и сам все видишь, — тихо сказала Аня. — Правда, красиво?
— Очень…
Мы стояли молча. Я видел бесподобный, чудный, необычный Питер, но мысли мои были совсем о другом.
Какая у нее мягкая и теплая рука…
Возвращались мы, шагая по Невскому проспекту в сторону Площади Восстания. Мы шли по большей части молча. Может, наговорились за день, а, может, просто успели привыкнуть друг к другу. Нам уже не нужно было занимать друг друга болтовней, как это часто бывает между малознакомыми людьми. Молчание сближало, а не отдаляло.
Невский проспект был сочен, загадочен и ярок. Вечером он выглядел совершенно иначе, чем утром. Сбросив пижаму, проспект надел смокинг. И воздух был будто другой — пах по-другому.
— Мне в воздухе Питера чуется запах сирени, — сказал я Ане.
Рядом показался Гостиный двор. Здесь город наконец-таки был похож на пеструю и многолюдную Москву. Похож, конечно, отчасти.
— Сирень?.. Странно. В нашем воздухе парят рыбьи запахи и болотные газы. А сирень — это что-то новенькое.
Посмотрев на другую сторону проспекта, я увидел знаменитый питерский универмаг "Пассаж". И только тут вспомнил, что обещал Сергею и его девушке Кате привезти какой-нибудь сувенир. Я предложил Ане зайти в универмаг.
— В "Пассаже" ты ничего стоящего не найдешь, — сказала Аня после того, как я объяснил, что мне нужно. — А кому конкретно нужен сувенир: парню или девушке?
— Обоим. Хотя, скорей всего, сувенир больше нужен девушке.
Аня раздумывала.
— А чем она увлекается? Где учится? — спросила она.
Катю я знал неплохо.
— Учится в МГУ на филологическом. Любит песни Джо Дассена и французские комедии 70-х годов. Играет на фортепьяно, увлекается танцами. Обожает импрессионизм.
— Импрессионизм? Кажется, я знаю, что нам нужно. Идем. Здесь недалеко.
Мы направились дальше по Невскому проспекту.
— А ты хорошо изучил ее интересы, — сказала Аня.
— Она — девушка моего друга из института. Он учится на последнем курсе. Мы вместе отдыхали в пансионате в Костроме.
— Ясно. Стой. Мы на месте.
Я огляделся и понял, какой сувенир подразумевала Аня. Мы оказались среди рядов небольшой выставки художественных картин, расположившейся прямо на пешеходной части Невского проспекта. Отчасти все это напоминало Арбат — уголок уличного искусства.
— Никто не рисует Питер лучше, чем питерские художники. — Аня смотрела на картины. — Иди за мной.
Аня последовала вглубь рядов. Видимо, здесь она была не в первый раз. Вскоре Аня остановилась.
— Вот. Выбирай. По-моему, то, что нужно, — сказала она.
Вокруг были развешаны небольшие картины городского пейзажа. Художник, толстый бородатый дядька добродушной наружности, поднялся со своего стульчика.
— Смотрите, смотрите. Если надо что, подскажу, — сказал он.
Я не ответил. Я глядел. Картины и впрямь были красивы. В каждой из них ощущалась тайна и размытость, одиночество и грусть. Что в куполах церкви Спаса на крови, что в опавших листьях Михайловского сада, что в ночном небе над Петропавловской крепостью. Настоящий импрессионизм. Легкий и чувственный.
— Умела бы я так рисовать… — шепнула мне Аня.
Я вспомнил детство, свое увлечение живописью. Больше всего мне понравилась та картина, где был запечатлен дождливый вечер на Невском проспекте. Художник снял ее и завернул в бумагу. Я заплатил, и мы с Аней пошли дальше, к метро.
Немного позже Аня попросила меня развернуть картину. Она долго смотрела на нее, потом сказала:
— Хороший выбор. Я тоже люблю дождь.
Мы зашли в метро в девятом часу. В поисках проездного Аня долго рылась в своей сумочке. Я успел разглядеть там две маленькие плюшевые игрушки — белого зайца и розового слона.
— Ты носишь мягкие игрушки в сумочке? — спросил я.
Аня покраснела. Румянец осторожно разлился по ее щекам и так же осторожно — исчез.
— Это так… Привычка, — сказала она, не глядя на меня.
Она была смущена. И постаралась сменить тему разговора. Мы прошли турникеты и встали на эскалатор.
— Знаешь, я с детства люблю слушать обрывки чужих разговоров, стоя на эскалаторе. Иногда такие забавные фразы получаются, — сказала Аня. — У тебя такого никогда не было?
Я не ответил. Я смотрел на нее. Ее смущение тронуло меня. Стыдиться своей привычки не было причины, но Аня почему-то смутилась. А румянец ей очень шел.
Мы вышли на платформу. Там уже стоял поезд.
— Я помню, — сказал я Ане. — "Я не люблю входить в поезд, если он пришел раньше, чем я зашла на платформу".
— У тебя слишком хорошая память. С тобой нужно быть настороже, — засмеялась она.
