Мы начали общаться. Вначале я воспринимал наши отношения как игру. Цинизм, въевшийся в мой характер, всегда предполагает условность, необязательность. Общение с Леной было мне приятно, наши периодические встречи возбуждали мой ум — но только ум, а не душу и не сердце. Впрочем, впервые я видел в девушке не только сексуальный объект, и мне это нравилось. Правда, походы к проституткам я не прекращал, как и не отказывал себе в удовольствии повстречаться с какой-нибудь студенткой. Лена поначалу была необычным, но всего лишь одним из многочисленных штрихов в моей картине взаимоотношений с противоположным полом.
Мы ходили в кино, художественные галереи, на выставки. Разговаривали обо всем на свете: о политике, книгах, фильмах, философии, просто о жизни. Ее откровенность порой мне поражала, как и ее непосредственность. Обычно девушки склонны кокетничать с парнями, напускать на себя загадочный вид, скрывать истинный характер. Лена была открыта, как морская даль. В ней было что-то от князя Мышкина. "Ты очень чистая, искренняя девушка. Это не может не восхищать" — однажды сказал я. Я никогда не делал комплиментов девушкам. В тот день для Лены я сделал исключение.
Она мне все больше нравилась. Невероятное дело: я стал задумываться об определенной девушке в ее отсутствие — признак зарождающейся привязанности. Я не сомневался: то же самое чувствует и Лена. Ее открытость в данном случае играла против нее самой: там, где обычная девушка приняла бы холодный, безучастный вид, Лена проявляла нежность, порыв, инициативу. Ей не приходило в голову маскировать свои чувства.
Любовь обуславливает доверие. Но доверие для Лены было не следствием любви, а повседневным явлением. Поэтому я не мог определить степень ее любви по степени ее доверия ко мне. "Почему ты хорошо ко мне относишься? А вдруг я на самом деле лжец, негодяй и подлец? — в шутку спросил я Лену. — Ты знаешь, что у меня нет друзей? Тебя это не настораживает?" Она улыбнулась в ответ. "Я не анализирую наши отношения, пытаясь выявить минусы и плюсы. Я доверяю тебе не потому, что ты хороший, а потому, что мне с тобой хорошо".
Я с сомнением отнесся к ее ответу. Я тогда не понимал главного — у нас с Леной были разные восприятия человеческого. Это я предполагаю в людях скрытые недостатки. Лена же видит в каждом человеке прежде всего сторону светлую. Она не подозревает, не сомневается, не упрекает. В мое мироощущение это не укладывалось.
Наступила зима. Мы встречались минимум раз в неделю, еще чаще созванивались. Я не делал шагов к сближению, хотя понимал, что все к этому идет. Меня что-то томило. Я осознавал, что ей нравлюсь, что постепенно она начинает испытывать ко мне больше, чем простую симпатию. Когда я это понял, я хотел порвать с ней — любви ее я боялся, такого со мной еще не было. Но тут же передумал. Мне было интересно, чем все это кончится. Для меня нет ничего интересней самопознания, а Лена являлась прекрасным инструментом для исследования собственной души.
Я начал замечать, что моя привычная циничность в присутствии Лены куда-то улетучивается. Объектом цинизма обычно является всякая пошлость, банальность, глупость, напускная моральность, простодушное лицемерие. Но цинизм бессилен перед естественностью. В общении с Леной мне нечего было своей циничностью поражать. Я становился и свободным, и беззащитным.
В метро, если она видела просящих милостыню, она всегда подавала. Однажды я попытался ей объяснить, что ее помощь бесполезна. "Разве ты не знаешь, что эти попрошайки просят не для себя? Их просто используют. А они обманывают нас, давят на жалость". "Может быть, — ответила она. — Но не все такие. Лучше дать тому, кто не заслужил, чем обойти вниманием нуждающегося". Лена только что дала мелочь какой-то старушке, мы стояли на эскалаторе. "Ты ведь никому не подаешь?" — спросила она. "Да. Никому". Она долго молчала, потом сказала: "Подавать нужно либо всем, либо никому. Так честней". "И ты выбрала первый путь? Это Сизифов труд" — сказал я. "Вся человеческая жизнь — это по большому счету труд Сизифа" — ответила она.
В другой раз, стоя в очереди в гардеробе кинотеатра, мы стали свидетелями неприятной сцены: женщина средних лет отчитывала за что-то сына лет шести. Отчитывала зло, устало, раздраженно. Голос ее становился все громче, она нависала над ним — и чуть ли не кричала в ухо. Мальчик стоял, опустив голову, из куртки торчала варежка. В какой-то момент он поднял голову, что-то пробормотал. И в ту же секунду получил сильную затрещину. И еще одну — вдогонку. Он вздрогнул, и, как ни хотел сдержаться, все-таки заплакал. Мне и в голову не пришло вмешаться. Не думали вмешиваться и остальные наблюдатели. Кто-то равнодушно отвернулся. То, как повела себя Лена, стало для меня неожиданностью.
