Я помню свою мать, помню в белесой, сладкой дымке — ее очертания, голос, движения. Помню свою любовь к ней. Помню ее теплоту. Я вижу общий, размытый вид, а детали мной не различимы. И моя неспособность заглянуть дальше этой дымки до сих пор вызывает во мне глухое раздражение. Я ненавижу рассматривать свои старые семейные фотографии — образ матери на них безлик и холоден. Я не могу связать эти фотографии со своими воспоминаниями, которых почти нет.
Со смертью матери пришел конец моему детству — меня будто вышвырнули из уютной комнаты на лютый мороз. Внешне было все по-прежнему, и отец, чувствуя, что происходит в моей душе, постарался как-то облегчить боль. У меня было привилегированное детство. Подарки, игры, книги… Но это мало помогало. Немного оправиться я смог лишь перед самой школой. К тому времени я запрятал все связанное с матерью куда-то глубоко внутрь. Кроме того, тогда мой отец женился вторично. Его женой стала бывшая однокурсница, давняя знакомая. Она была добра ко мне, но я полностью замкнулся и обособился. Я рано повзрослел.
Моей первой женщиной стала проститутка — мне было 15 лет. Может, именно это обстоятельство стало определяющим в моих дальнейших отношениях с женским полом. Я не могу до сих пор порвать с привычкой пользоваться услугами шлюх да и отказаться от естественного в таких случаях цинизма. Любовь всегда скрыта для меня за той же дымкой, за которой скрыта моя мать.
Я познакомился с Леной, когда мне исполнилось 17 лет. На первом занятии по информатике в институте нам объясняли, что такое Интернет. Лекция была скучной, и я занялся практикой — незаметно включил стоявший рядом компьютер и полез в сеть. Оказавшись в чате, я включился в разговор. Тема того разговора мне показалась интересной — обсуждали очередную книгу Пелевина, преимущественно в хвалебных тонах. Я вступил в разговор и едко, в стиле самого Пелевина, стал доказывать постулат, что этот автор — бездарь и пустышка. Это была чистейшая провокация, и праведный гнев поклонников Пелевина не преминул вспыхнуть.
Когда я собирался выйти из чата, ко мне в приват пробилась какая-то девушка. Понял я это позже — тогда же я принял ее за даму бальзаковского возраста. Она поинтересовалась, какую литературу я предпочитаю. "Какую литературу вы не любите, я уже поняла" — написала она. Завязался разговор, весьма занимательный; чувствовалось, моя собеседница — особа мудрая и начитанная. В споре о Пелевине она участия не принимала, но с интересом наблюдала за его развитием.
На свою следующую пару я опоздал на десять минут. Моей собеседнице удалось то, что не удавалось до этого сделать ни одной девушке, — заинтересовать меня. Правда, инициативу к продолжению разговора проявил не я, а она. При всей моей заинтересованности я не видел ясной цели завязавшихся отношений. К тому же, это было для меня обычно: я всегда вынуждаю девушку проявлять инициативу первой.
Она написала номер своего телефона. Помню, я очень удивился — уж слишком легкомысленным показался мне этот поступок. Я уточнил — "Это не рабочий телефон?" Она ответила: "Домашний. Я еще не работаю. Учусь в школе", и следующей фразой — "Мне 15 лет". Именно в тот момент я понял, что моя заинтересованность не случайна.
Ее звали Леной. Умная, красивая, тонкая — она являла собой все совершенное, все безупречное. Росла в достатке и любви, была единственным ребенком в семье. Отец возглавлял адвокатскую контору, мать занималась хозяйством и ненавязчивой благотворительностью. Ни горя, ни боли в своей жизни Лена не знала: таково было мое первое впечатление. Впрочем, ей не была свойственна гордыня, презрение, самовлюбленность, хотя условия жизни к этому располагали. Простота, доброта, искренность — всем этим Лена обладала, казалось, от природы.
Я всегда ищу в человеке какой-либо изъян, его темную сторону, искушающие его грехи. В Лене ничего этого не было. Я вглядывался в ее личность, намереваясь найти хоть одно мутное пятно, но она была чиста. Неестественно чиста. В этом было что-то нечеловеческое.
Что нас связало? До сих пор теряюсь с ответом. Вместе нам было очень интересно. Это была тяга, сильная тяга. Любовь? Вряд ли. Моему внутреннему миру любовь казалась инородным телом. Но в какой-то момент мне почудилось в наших отношениях то, что я потерял в трехлетнем возрасте.
У нее почти не было подруг. Ее красота и ум других девушек отпугивали; в таких случаях от женской зависти никуда не деться. Большинство знакомых составляли парни, как правило, старше 20 лет. Но молодого человека у нее не было. Я сразу понял, она умела любить, но любить, не распыляясь. Лена рассказала мне, что была влюблена лишь раз, когда ей было 13 лет: в школьного учителя. Обычная тихая, подростковая любовь.
