По мере того, как продолжался наш разговор, увечный всё более агрессивно кричал:
— Может, мы встретимся в суде? С какой стати такой странный приём, если я такой несчастный, каким кажусь? Никто не может обидеть меня, Либорио душ Сантуша, безнаказанно…
Он неистово рычал, казалось, сознание, при помощи внутренних созданий, которых он не мог ощущать, мучило его:
— Кто обвиняет меня в том, что я ограбил свою мать, оставив её в одиночестве? Я не отвечаю за испытания других… Или, может, я не такой больной, как она?…
В этот момент Хиларио с сочувствием посмотрел на одержателя и уважительно спросил:
— А не являются ли его страдания простой моральной тревогой?
— Не совсем так, — уточнил Аулюс. — Моральные приступы, какими бы причинами это ни было обусловлено, отражаются вплоть до физического тела проявления. У теперешнего же бенефициария периспритный мозг разорван, и состояние, охватившее его флюидное тело, подобно состоянию обычного человека, мучимого внутричерепной опухолью.
Выказывая крайнюю заинтересованность обучением, Хиларио настоятельно спрашивал:
— Если бы мы были воплощёнными компаньонами, ведомыми жаждой более обширных знаний духовной жизни, могли бы мы подвергнуть его скрупулёзному опросу? Был бы он в состоянии осознавать себя.
Аулюс слегка покачал головой и заметил:
— В том состоянии, в котором он находится, попытка не принесла бы успеха. Мы только начинаем проблему милосердия, которая приоткрывает нам самую большую значимость в жизни как таковой. В той гипотезе, в которой мы стали бы проводить опыты, нам удалось бы сделать лишь бесплодные поиски, направленные на умалишённого, который, в течение какого-то времени, будет казаться раненым в важные центры разума. Привнося с собой наследие расстроенного существования, и сильно притянутый к женщине, которая любит его, и которую он жестоко преследует, он пока что ни на что не надеется, разве что на паразитическую жизнь рядом с нашей сестрой, чьи энергии он использует для своего пропитания. Он окутывается в болезненные флюиды и опирается на неё, словно вьющееся растение, обволакивающее стену…
Прибавим к этому всему ещё и шок от смерти, и поэтому мы не вправе ждать от его личности полного опыта личного осознания.
А в это время Либорио продолжал испытывать галлюцинации:
— Кто мог бы вынести подобное положение? Меня кто-то гипнотизирует? Кто следит за моими мыслями? Стоило возвращать мне зрение, чтобы связать руки?
Глядя на него с братской симпатией, Помощник сказал нам:
— Он жалуется на контроль, которому он подвержен внимательной волей Евгении.
Размышляя над вопросами, которые кипели в наших душах, Хиларио сказал:
— Осознавая себя как медиума, слыша фразы проявляющегося Духа, используя свой рот, также наблюдаемый ей, возможно, что Евгения будет охвачена большими сомнениями… Не могла бы она допустить, что произнесённые слова принадлежат ей? Возможно, она стала бы страдать от подобных колебаний?
— Такое возможно, — признал Помощник. — Но наша сестра прекрасно понимает, что потрясения и слова настоящего момента её не касаются.
— А… если бы её охватило сомнение? — настаивал мой коллега.
— Тогда, — любезно ответил Аулюс, — она бы излучала из своего разума положительный отказ, выталкивая того, кто с ней общается, и аннулируя ценную возможность работы. Сомнение в этом случае было бы равноценно пучку лучей, замораживающему негативные силы…
В это время Рауль Сильва начал разговор с возмущённым гостем, и ориентер пригласил нас к более внимательному наблюдению.
Под влиянием Клементино, полностью окутавшего его, Сильва поднялся и по-доброму обратился к проявлявшемуся брату:
— Друг мой, давай сохраним спокойствие и попросим божественной защиты!..
— Я болен, я в отчаянии…
— Да, мы все увечны, но не надо терять доверия. Мы все сыны Нашего Отца Небесного, всегда щедрого на любовь.
— Вы священник?
— Нет, я твой брат.
— Ложь. Я не знаю тебя…
— Перед Богом мы все — единая семья.
Собеседник, растревоженный, иронически рассмеялся и добавил:
— Вы, должно быть, фанатичный священник, если говорите в таких выражениях!..
Терпение ориентера тронуло нас. Он не говорил с Либорио, как с обитателем мрака, готовым пробудить в себе любой самый недостойный импульс любопытства.
Даже убрав ценную помощь ментора, сопровождавшего его, Рауль излучал из себя искреннее сочувствие, смешанное с очевидным отцовским интересом. Он принимал гостя без удивления или раздражения, как он делал бы это с любым ближним, который, в помешательстве рассудка, пришёл бы к его домашнему алтарю.
Возможно, поэтому и одержатель, в свою очередь, стал менее раздражительным. Как только она начала себя в какой-то мере осознавать вместе с руководителем центра, Евгения усилила свою работу помощи.
— Я не религиозный деятель, — безмятежно продолжал Рауль, — я просто желаю, чтобы ты принимал меня как своего друга.
— Что за глупость! Когда ты в нищете, у тебя нет друзей… Все компаньоны, которых я знал, покинули меня. У меня осталась только Сара! Сара, которую я не оставлю…