Через перевоплощение мы представляем стаж души на Земле, словно точную линию фронта в битве за индивидуальное и коллективное совершенствование, в битве, в которой сердце должно вооружаться священными идеями, чтобы обрести своё собственное очищение, что и является самой высокой победой. Мысль — это борющийся солдат. Мужественно победив в борьбе, в которую она ввязалась, и как только она приходит к суждениям о смерти, она вертикально подымается в авангард, в направлении Высшей Сферы, а её триумф проявляется в вознесении на уровень. Но если она проигрывает, а подобная потеря всегда является плодом бесхозяйственности или возмущения, она горизонтально возвращается в рамки смерти, в направлении арьергарда, где она теряется в расстройствах всякого рода на неопределённый период лечения. На любом фронте земной битвы арьергард представляет собой уровень, терзаемый невротиками, сумасшедшими, калеками, ранеными и увечными разного порядка.
Видя, с каким большим интересом мы его слушаем, Аулюс, после недолгой паузы, продолжил:
— Кстати, верно, что победные легионы не забывают тех, кто остался в расстройствах, и поэтому мы видим миссии любви и самоотречения, которые усердно работают там, где застой дисгармонии и боли.
— А проблема застывания души? — захотел узнать мой коллега, жаждущий знаний.
Собеседник улыбнулся и сказал:
— В нашем представлении мы можем определить это более корректно. Для нас время всегда есть то, что мы с ним делаем. Для лучшего понимания темы вспомним, что время для часов неизменяемо, но оно не всегда таково в нашем разуме. Когда мы счастливы, мы не думаем о минутах, удовлетворяя свои идеалы или свои частные интересы, дни летят с огромной скоростью, тогда как в компании страдания или понимания нам кажется, что время безнадёжно повисло в воздухе. И если мы не стараемся преодолеть медленное движение тревоги, тогда угнетающая мысль или навязчивое извращение ментальной жизни приводит нас к фиксации. В этой фазе время словно кристаллизуется внутри нас, потому что мы принимаемся вращаться в Духе вокруг невралгической точки нашего расстройства. Любое крупное внутреннее расстройство, будь то страсть или скорбь, жестокость или месть, ревность или отчаяние, может задержать нас на неопределённое время в своих сетях мрака, если мы восстаём против императива постоянного пути с Суверенным Благом. Давайте ещё раз проанализируем наш символ битвы.
Несгибаемые часы показывают для всех одно и то же время, но время является лёгким для тех, кто выиграл битву, и тяжёлым для тех, кто проиграл её. Для победителей дни представлены счастьем и хвалой, а для побеждённых — горечью и слезами. Если мы не отделяем себя от мыслей бичевания и сворачивания с пути, через постоянный труд для обновления и прогресса, мы превращаемся в привидения скорби и обескураженности, мы калечим себя в своих лучших надеждах или закрываемся в своих интимных ранах. И когда смерть застаёт нас в подобном состоянии, акцентируя, таким образом, наш субъективный опыт, и если душа не предпринимает героических усилий высшего самоотречения, то она с лёгкостью увязает в проблемах фиксации, проживая годы и годы, если не века, в повторении неприятных воспоминаний, которыми она питается и живёт. Не интересуясь никакой другой темой, как только темой собственной боли, собственной лени или собственной ненависти, развоплощённое существо, погружаясь в себя, подобно животному, погружённому в летаргическую зимнюю спячку. Оно изолируется от внешнего мира, вибрируя лишь вокруг оккультного расстройства, в котором ему уютно. Оно больше ничего не слышит, ничего не видит и ничего не чувствует за пределами бредовой сферы своей личности.
Тема представляла огромный интерес для моих личных наблюдений.
Во время многочисленных случаев мне приходилось вблизи зондировать сознания, погружённые после смерти в спячку, словно духовные мумии. Я поделился этим с Помощником, который осторожно заметил:
— Да, дух, который застыл бы в отступничестве от Закона на во время обычного отдыха, в течение которого он застывает, по ту сторон}7 могилы, страдает от тревожных кошмаров, почти всегда пробуждаясь в состоянии полного безумия, которое может долго длиться, страстно культивируя в себе впечатления, в которых, как ему кажется, он находит своё собственное счастье.
— А какое лекарство наиболее адаптировано к подобной ситуации? — уважительно спросил я.