Онемелыми пальцами потерев глаза и зажмурившись пару раз, бывший телохранитель мутным взором оглядывал комнату.
– Хранитель! – наследник узнал в скрюченном тюфяке старика.
Рядом с ним, в нелепой позе, прислонившись к покрытой налётом инея стене, лежал Дильмун, и сам он казался таким же окоченевшим и каменным, как и интерьер морозной башни.
Эн-уру-гал аккуратно потряс того за плечи, но старик не реагировал. От него веяло холодом и болью. Хранитель практически не использовал свои способности для поддержания собственной жизни и жизни наследника, вот отчего Эн-уру-галу так хотелось есть, а его слабое и измотанное приступами тело ныло, сильно мёрзло и немело больше обычного.
Превозмогая усталость и судороги, парень потащил старика на себя. Не поднимаясь, он медленно отволок Дильмуна к его кровати – сухому настилу из найденных в башне тряпок. Свет в башню попадал из маленькой, размером с кирпич, бойницы. Окон в трапециевидном помещении не было, и Эн-уру-гал щурился, стараясь определить состояние старика. Дышал Дильмун надрывно, с хрипловатым свистом в лёгких, его кожа покрылась трещинками и серостью, сам он прибавил в своём облике ещё одно тысячелетие, но кроме неестественной приобретённой старости и дряхлости Эн-уру-гал так и не нащупал никаких повреждений.
Помня запрет Хранителя на использование своих способностей, последний наследник терзался сомнением. Остатки энергии его Владыки коренились в самых глубинах разума парня и ещё могли щедро взбаламутить ему голову, но они же могли и исцелить старика. Впрочем, что таить от себя, Эн-уру-гал это чувствовал, он хотел этой силы, тянулся к ней мыслями в припадке, во сне и наяву, и даже в коротких мгновениях, кажущимися ему свободными от чужого влияния, он думал об изгоняемой из себя власти. Но теперь случай давал ему возможность вновь ощутить эту власть. Бывшего телохранителя изводила его совесть: Дильмун умирал, что Эн-уру-гал понимал и без чужой энергии, но не желание помочь старику разрывало парня, а желание испробовать остатки своей власти во время этой помощи.
Его пальцы непроизвольно тянулись к забившемуся в мрачном сне Хранителю. Эн-уру-гал одёргивал себя от своей же силы, но искушение находило новые пути к его несговорчивой до сего момента воле. Теперь искушение становилось игриво мягким и нетребовательным, удобным, как лёгкая прохлада в жаркий день, как незаметный ветерок, такой желанный и при этом незначительный. Назойливость, боль и угрозы, коими его травила ускользающая в никуда энергия темноты, он уже приспособился отметать, но власть умела принимать и другие обличия. Мысли наследника становились тёплыми и уютными, в них всё меньше уделялось места для сомнений и совести. Бархат спокойствия, шёлк нежности, тонкие кружева коротких обманчивых фраз звучали в мыслях парня. Лживые убеждения и торги велись на этом старом, как сама жизнь, языке искушения, сдобренного умело прикрытыми словами, теряющими свой первоначальный смысл. И Эн-уру-гал не ощущал, как последние рычаги Владыки натягиваются в его сознании, как сам он словно пёс, чью пасть крепче сжимают намордником, готов следовать невесть откуда взявшимся лжепричинам, понятным причинам, не требующим долгих размышлений. Такая причина находилась всего на расстоянии вытянутой руки от него.
Ещё не понимая дальнейших действий, Эн-уру-гал с жадностью придвинулся к Хранителю, обхватывая его голову ладонями. Мизерные остатки той власти, что была дана ему в темноте пустынной ночи Цесны, сейчас просыпались в нём с гневом затихшего смерча. Последний наследник крепко сцепил трясущиеся губы. Его заполонила дрожь и упоение от всколыхнувшихся вихрей внутри. Гниющая власть, въевшаяся в сердцевину генетического кода, гадюкой выползала из своего укрытия, вилась по тонким венам, впрыскивала в каждую клетку свой пагубный яд энергии, пока не обросла уютным клубком вокруг сердца и души парня.
