На прудке ни движения, ни звука. Можно было подумать, что это заброшенный поселок, что здесь уже нет никакой жизни.
Но вот на берегу маленького заливчика как будто что-то пошевелилось. Направили туда бинокль и увидели бобра. Это было крупное, величиной со среднюю собаку, животное, похожее на большую коричневую мышь. Сидя на задних лапах, бобр повертывал головой. Он, очевидно, оглядывал, все ли благополучно, не угрожает ли опасность. Успокоился, громко свистнул и шумно бросился в воду. И тут пруд ожил. Из незаметных нор вылезали большие и маленькие бобры — свистели и бросались в пруд.
Они плавали, почти целиком погрузившись в воду, — видны только ноздри, глаза, уши да часть горбатой спины. Многие ныряли, оставаясь под водой минуты две.
После купания бобры вылезли на берег и началась кормежка и работа.
По лесу пошел шелест и треск. Множество острых зубов грызло ивовые ветки, ловко сдирая кору — любимое кушанье бобров. Насытившись, взрослые принялись за дело. Одни подгрызали деревья, очищали их от сучьев и коры. Другие стаскивали бревнышки в воду и, подталкивая грудью, сплавляли к плотине.
Работа шла спокойно, неторопливо. Сергей засмотрелся на четвероногих строителей и не заметил, как к его дереву подковылял старый, толстый бобр. Он уселся на задние лапы и начал подгрызать сосенку, подвигаясь кругом ствола справа налево. Сергей услышал царапанье резцов бобра, посмотрел книзу и перепугался.
«Ведь он может подгрызть дерево и уронить меня», — подумал он, беспомощно оглядываясь. Он не знал, что делать.
Крикнуть? Тогда бобры испугаются, и, пожалуй, больше их не увидишь. Но и дожидаться, когда упадет дерево, тоже не годится — может задавить на смерть.
Он уронил на горбатую спину бобра плотную сосновую шишку, но тот не обратил на это предупреждение никакого внимания. Вероятно, шишки падали часто, и он привык к этому.
Ничего не оставалось, как спускаться. Сергей осторожно соскользнул по стволу и опустился почти рядом с увлеченным работой бобром. Животное испуганно застонало и неуклюжими прыжками направилось к прудку, попеременно подбрасывая переднюю и заднюю часть туловища. Бегство бобра всполошило остальных. Через минуту все население колонии бросилось в воду.
— Что случилось? Кто их спугнул? — спросил Николай Степаныч, выходя из засады.
— Я, — смущенно улыбаясь признался Сергей. — Бобр начал подгрызать мою сосну, а я боялся, что он меня уронит, и слез.
Подошли и остальные и внимательно осмотрели сделанный острыми зубами глубокий кольцевой надрез.
— Чистая работа, — похвалил Николай Степаныч. — Еще немного — и ты, пожалуй, свалился бы вместе с деревом.
— Эх, Сережка, Сережка, все ты испортил, — упрекнул его Дмитрий и печально посмотрел на затихший пруд. — Больше мы их не увидим.
— Почему? — спросил Николай Степаныч.
— Да, ведь, напуганы и теперь, вероятно, переселятся в другое место.
— Едва ли, — возразил Николай Степаныч. — Насколько мне известно, бобры без крайней необходимости не покидают своих жилищ. Неправда ли, Ермилыч?
— Конечно, — подтвердил охотник. — Не скоро их выживешь с насиженного-то места. Еще не один раз посмотрим да и с собой захватим парочку-другую хороших бобриков. А теперь не пора ли на ночлег — ведь. Серушко-то там один-одинехонек.
Бобры остались на старом месте. К ним путешественники приходили еще несколько раз, наблюдали, фотографировали. Стрелять бобров Николай Степаныч не разрешил — зачем распугивать, но согласился на ловушки. В хитрые западни Ермилыча попалось два великолепных бобра.
Как один день, промелькнула неделя ярких впечатлений и необычайных переживаний. «Таинственный остров» был исхожен вдоль и поперек, и каждый день коллекции пополнялись все новыми сокровищами.
— Ну, что теперь скажете, уважаемый Григорий Ермилыч? — торжествуя, спрашивал Николай Степаныч и передразнивал старика: «Шут с ними, с этими местами! Чего мы там не видали?» — А это что? А это?
И Николай Степаныч с комической яростью тыкал пальцами в блестящие бобровые шкурки, атласную шкуру большой полярной гагары, образцы горных пород и прочие богатства.
— Грешен, Николай Степаныч, каюсь, — добродушно почесывал затылок Ермилыч. — Верно, что не лежала у меня душа к этим местам, а теперь сам вижу, что зря упирался.
— То-то же, — внушительно прогудел Николай Степаныч. — Нам выпало редкое счастье — открыть чудесно уцелевший уголок природы. И этот уголок должен быть сохранен. — Здесь должен быть заповедник и биологическая станция. Ее научные работники будут изучать природу не по трупам деревьев и животных, а по живым образцам, в их естественной обстановке. Мы напишем обо всем этом доклад, пошлем его в печать и добьемся организации биостанции. Правда, ребята?
— Ура, да здравствует заповедник! — откликнулись три молодых голоса.
— А тебя, Ермилыч, — закончил Николай Степаныч, — сторожем при биологической станции. Согласен?
— Что, ж, это, пожалуй, можно, — серьезно ответил старый охотник.
Лето подходило к концу. В природе уже чувствовался перелом к осени.