— Пустое говоришь, Ермилыч. Вот и мы ворвались сюда — тоже новые для тебя да чужие, а сжились лучше лучшего. А следом за нами придут люди лучше нас, и ты первый протянешь им руку.
— Поживем — увидим, — задумчиво сказал Ермилыч.
На карте — это белое пятно. Но если бы взглянуть оттуда, где в недосягаемой выси плавали крылатые хищники с зоркими, как телескопы, глазами, то можно бы увидеть огромный, пересеченный речками и болотами, лесистый треугольник.
Непроходимые болота окружали этот лесной остров. Никто сюда не заглядывал. Зачем пойдет охотник, может быть, рискуя бесследно погибнуть в бездонном болотном «окне»[7], когда дичь найдется гораздо ближе?
Не бывал здесь даже Ермилыч.
Старик чувствовал даже какой-то суеверный страх перед мрачными трясинами многоверстного болота, отделявшего этот уголок от доступных мест.
— Шут с ними, с этими местами, — хмурился старик. — Чего мы там не видали? А дорожка-то, вот, ведь, какие зыбуны — заберешься, да и не выберешься.
Но Николай Степаныч настойчив.
— Что ж, если так страшно, то оставайтесь здесь, — решительно заявил он, — а я пойду один.
И он молча, сердито попыхивая трубкой, принялся за сборы в путь.
Ермилыч смутился.
Неужели он, старый бродяга, много раз встречавший смерть лицом к лицу, испугается?
— Нет, этому не бывать, Николай Степаныч, — сказал он твердо. — Уж если итти, так всем вместе. На миру, говорят, и смерть красна. Не так ли, ребятушки?
«Ребятушки» все были согласны.
Каждый, помимо охотничьего и экскурсионного снаряжения, вооружился прочным и гибким вересовым шестом. Это было необходимо для прощупывания дороги по болоту и на тот случай, если бы кто-нибудь нечаянно попал в замаскированное «окно». Перекинутый поперек «окна» шест мог задержать на поверхности, пока не подоспеет помощь.
Сначала идут мелкие кочки, поросшие болотными ягодами — клюквой, морошкой и княженикой[8], низкорослыми искривленными сосенками, елками, ерником[9] и остро пахнущим багульником[10]. Итти трудновато, но не опасно — нога не проваливается глубоко, да и есть за что ухватиться.
Но чем дальше, тем труднее и опаснее. Уже не за что зацепиться корням невзыскательного болотного деревца, даже багульник попадается реже, и его сменяют высокие щетки жесткой осоки и густые заросли рогоза[11]. Все выше и выше кочки, дальше и дальше одна от другой, все чаще и чаще зловонные лужи ржавой воды с радужными переливами. Шест в эти лужи погружается целиком, не доставая дна.
Густая коричневая тина пузырилась разноцветными тусклыми нарывами, нарывы лопались и отравляли воздух. Иногда трясина вздувалась и могуче-протяжно вздыхала, как будто там умирало какое-то чудовище…
Ермилыч медленно шел впереди, осторожно и внимательно прощупывая каждый шаг. За ним, послушно повторяя его движения, двигались остальные. Все время приходилось делать большие обходы и петли, порой даже возвращаться назад и отыскивать новые направления.
Лучше всех передвигался Серко. Он легко перепрыгивал с кочки на кочку, свободно переходил там, где не решались ступать люди, и даже отваживался перебираться через вонючие лужи.
Кочки постепенно исчезали. Впереди приятно ласкала глаза спокойная зеленая гладь.
Николай Степаныч обрадовался:
— Ну, кажется, кончилась эта проклятая трясина!
— Только еще началась, — разочаровал его Ермилыч. — Самые гиблые места только сейчас пойдут. Оно на вид хорошо да гладко, а попробуй-ка, вот, проберись — на каждом шагу «окна» да провалы. И дна им нету. Теперь, братцы мои, надо нам становиться подальше друг от друга, а то как бы не провалиться скопом-то.
Ермилыч двинулся вперед, пробуя дорогу шестом. При каждом шаге впереди поднималась зеленая влажная перина и с хлюпаньем опускалась, как только проходил человек.
Все молчали. Страшные зыбуны заставляли сосредоточиваться только на одной мысли — как бы не оступиться.
— Налево, смотрите, «окно»! — крикнул, не оборачиваясь, Ермилыч.
Оно выглядело совсем невинно, — небольшое темное отверстие на зеленой оболочке зыбуна. Но это был страшный капкан, он цепко хватал и всасывал все, что попадалось в болотную бездну.
Ребята с дрожью прошли мимо этого места. Зыбун под тяжестью проходящих оседал пологой воронкой, и из «окна» выплескивалась жидкая темнокоричневая грязь.
Часа два медленно подвигались они по трясине, лавируя между «окнами». Наконец опять показались кочки, и утомленные ноги вскоре ступили на твердую почву.
Все вздохнули свободно.
— Ну, что? каково? — строго, как неопытного школьника, спросил Николая Степаныча Ермилыч.
— Да, не легко, — согласился тот. — Я не думал, что так трудно.
— То-то и оно, — проворчал старик. — Дешево еще отделались. А, ведь, мало ли что могло приключиться. Ну, да что теперь об этом разговаривать, перебрались — и ладно. Как-нибудь и назад найдем дорогу.
На грани трясины и твердой земли боролись за жизнь чахлые деревца, обессиленные ядовитым дыханьем болота. Искривленные, низкорослые, с болезненными наростами на коре — они напоминали прокаженных.