Сергей и Дмитрий скучали. Блокноты лежали в сумках, записывать не хотелось да и мысли были такие же тусклые, как этот серый ненастный день. Уныло смотрели они сквозь частую дождевую завесу на неясные очертания ставшего как будто дальше противоположного берега. Нервничали и нетерпеливо ждали, когда же прекратится этот упорный раздражающий дождик.
А мутные, низко нависшие и бесформенные облака ползли без конца.
Серко забился вглубь завальня и дремал, свернувшись калачиком. Тянуло туда и скучающих ребят.
Ермилыч вполне сочувствовал им. Старого бродягу и самого тянуло в лес, и он понимал, как тяжело было сидеть прикованными к одному месту. Он повернулся к ним и, добродушно улыбнувшись, сказал:
— Вы, ребятки, не тоскуйте — скоро проведрит.
— Почему ты так думаешь, Григорий Ермилыч? — недоверчиво спросил Дмитрий и посмотрел на барометр. Стрелка барометра все еще стояла на дожде.
— Новый месяц рога обмывает, новолунье, значит, вот что, — по-своему объяснил причину ненастья Ермилыч. — Дождик ненадолго. К вечеру, гляди, пройдет… Эх, теперь ежели солнышко да ведрышко — попрет из земли всякий гриб.
Ермилыч поставил на землю законченную «морду», стряхнул с колен тонкие завитки стружек и поднялся на ноги. Оглянул небо и довольно кивнул головой.
— Ветерок с полудня потянул, — обратил он внимание ребят, — это хорошо. К вечеру обязательно прояснит. А вот ежели в полный месяц дождик зарядит, то уж надолго. Так мы здесь по-своему, по-лесному примечаем.
К вечеру действительно прояснило.
По небу ползли разорванные клочья последних облаков и быстро уплывали на север.
А из-за леса тихонько, как будто робея, показался бледный серп новорожденной луны.
Вылезли наконец из своей «лаборатории» и фотографы. Скоро загорелась нодья, распространяя приятное тепло. Вскипел чайник.
Вдруг Серко порывисто вскочил на ноги, весь ощетинился и, пристально вглядываясь в лес, глухо и угрожающе заворчал.
— На кого это ты, мил-друг? — вопросительно посмотрел на него Ермилыч.
Где-то близко, сдержанно, но могуче рявкнул густой бас. Подальше ответил второй — еще несколькими нотами ниже.
— Медведи? — встревожился и побледнел Сергей, вспоминая жуткую встречу с ними на лесной полянке. Михаил и Дмитрий потянулись к ружьям.
— Они самые, — спокойно ответил Ермилыч и налил себе вторую кружку чаю. — Вишь, бродяги ночные! Наверно медведь с медведицей перекликаются.
— Но, ведь, они могут напасть на нас? — сказал Сергей с дрожью в голосе.
— Нет, на огонь ни за что не пойдут, так только издали полюбопытствуют. Да и днем-то медведь всегда норовит уйти от человека, особенно ежели ты с собакой. Совсем редко бывает, чтобы медведь первым на человека бросился.
Медведи больше не перекликались. Они, повидимому, заметили тревогу и поспешили убраться.
Серко успокоился и опять улегся около нодьи, положил голову на передние лапы и пристально, не мигая смотрел на огонь. Потом закрыл глаза и чутко задремал, пошевеливая то одним, то другим ухом, когда близко пролетали привлекаемые светом нодьи ночные насекомые.
Ребята вглядывались в ночную тьму и все еще ждали, не раздадутся ли оттуда могучие голоса.
Но тайга безмолвствовала.
Михаил вздохнул:
— Ужасно хочется знать, как живет медведь, что делает на свободе.
— Ну, это, паренек, трудненько сказать, как и что, — ответил Ермилыч. Однако, иной раз и по следам можно кое-что распознать.
Ермилыч, не спеша, отхлебнул из кружки, погладил бороду и продолжал:
— Да… Был со мной, можно сказать, случай. Иду как-то я раз, пробираюсь себе тихонечко утречком по бережку Ельничной. Кругом — покосы. Шел без собаки — Серка у меня тогда еще не было. Иду, посматриваю да прислушиваюсь. Смотрю, а по утренней-то росе хорошо заметно, — медведь, как будто, недавно прошел, траву примял. Он и есть… Подошел, вишь, к колодине, перевернул ее, ободрал кору, под колодиной порылся — червяков, видно, искал — и дальше. А дальше вижу, шел он — листочки обрывал, чернику да бруснику обсасывал, а то где грибок укусит, где опять колодину перевернет или валежник поворошит, муравейник разроет, — ну, одним словом, как на плану разрисовал дорогу и все о себе рассказал, чем занимался.
— Фу, ты, жарко стало! — Ермилыч скинул пиджак и уселся, вытирая пот, в одной рубашке.