Наконец увидели. На толстом суку старой сосны стояла рысь, выгнув по-кошачьи спину, и сердито фыркала на стоявшего внизу Серка. Это был очень крупный зверь, а вставшая дыбом шерсть еще больше увеличивала его размеры. Уши злобно прижаты к затылку, свирепо оскалены острые зубы, полны неописуемой ненависти круглые зеленые глаза.
— Какая страшная, — сказал, вздрогнув, Михаил. Но все-таки поспешно отстегнул с пояса фотографический аппарат. Нельзя было упускать редкостного случая — сфотографировать рысь в естественной обстановке.
— Подожди, — отстранил он прицелившегося Ермилыча, — успеешь еще. Дай, прежде сниму. Готово!
— А теперь я сниму, — жестко усмехнулся старый охотник. — А ну-ка, получай!
Он выстрелил и сбил рысь зарядом крупной глухариной дроби. Но она была только ранена и, падая, по-кошачьи перевернулась в воздухе и встала прямо на лапы.
Серко только этого и ждал. Он тотчас налетел на нее, крепким ударом правого плеча свалил на землю и сжал горло зверя своими крепкими челюстями.
Но даже и тяжело раненая рысь была сильным противником. Крепко сжав собаку могучими передними лапами, она рвала ее плечи и бока когтями, а задними лапами старалась распороть живот врага. В смертельной схватке оба превратились в живой катающийся клубок.
Все остолбенели, растерялись и стояли кругом безмолвными свидетелями. Стрелять нельзя — попадешь, пожалуй, в собаку. А живой клубок все катался, отбрасывая вырванную с корнем траву, мох и клочья шерсти. Слышалось грозное, чисто волчье, рычанье Серка и сиплый визг рыси.
Бой, наконец, прекратился. Рысь лежала на спине, подрагивая лапами в последних судорогах.
Серко поднялся, пошатываясь, прошел несколько шагов и беспомощно свалился. Его плечи были разодраны, с боков свисали клочья шерсти и кровавого мяса. Открытые глаза заволакивались мутной пленкой.
— Серушко! — кинулся к нему Ермилыч. — Друг ты мой, что ты?
На зов хозяина Серко попытался было поднять голову, но тотчас же уронил ее и только слабо пошевелил хвостом в знак последнего приветствия. Раны и потеря крови совершенно обессилили его.
— Серушко, товарищ ты мой неизменный! Отходит! — покачал головой старик и на его глазах показались слезы.
— Вздор! — крикнул Николай Степаныч, — мы не дадим ему умереть! Иди лучше, Ермилыч, да надери тонкой свежей бересты. Дима, давай скорей аптечку. Ну, живо!
Николай Степаныч продезинфицировал раны Серка, уверенно и ловко вправил болтавшиеся клочья кожи, наложил на раны берестяные бандажи и начал забинтовывать израненную собаку.
Серко не оказывал никакого сопротивления, когда его перевертывали и опеленывали бинтом, и только тихонько и жалобно повизгивал. Наконец он был весь забинтован и неподвижно лежал с закрытыми глазами. Свистящее дыхание вырвалось из груди, вялый язык свешивался из полуоткрытого рта.
— Ничего, все обойдется благополучно, — уверенно сказал Николай Степаныч.
— Теперь нужно только поскорее к лагерю — там на покое он скоро поправится.
— Как же мы потащим его? — спросил Ермилыч.
— Очень просто, — на носилках, — спокойно ответил Николай Степаныч. — Сейчас же и соорудим их.
Два гибких шеста, переплетенные прутьями, с наложенными на них пихтовыми ветками, были очень покойными носилками.
Все планы рушились, Серко надолго, а может быть и навсегда выбывал из строя.
— Что же, двинемся? — предложил Николай Степаныч.
— А с ней что делать? — спросил Сергей, указывая на мертвую, уже окоченевшую рысь.
Ермилыч подошел, угрюмо покачал головой Потом пнул тяжелым сапогом мертвую рысь.
— У, будь ты проклята, извела у меня собаку! — выругался он.
Постоял, подумал немного, решительно сел и, вынув нож, принялся снимать серо-пятнистую мягкую шкуру.
Ее разостлали на носилках.
— Вот тебе мягкая постилочка, Серушко, — с теплой лаской обратился старик к собаке.
Серко услышал и пошевелил хвостом.
Израненного героя положили на носилки и понесли к лагерю.
Отчаяние Ермилыча улеглось и в затуманенных слезами глазах засветилась надежда.
Пятеро суток Серко лежал без движения. На безмолвные, полные тревоги, вопросы Ермилыча Николай Степаныч хмуро отмалчивался, — он и сам начинал терять надежду на выздоровление собаки. Но недаром в жилах Серко текла унаследованная от предков волчья кровь. Она победила. На шестые сутки Серко, к общей радости, сделал попытку подняться сам, но не смог и только поднял большую лобастую голову. Когда же ему дали воды, — начал жадно лакать. А к вечеру даже съел кусок глухариного мяса.
— На поправку, значит, пошло дело, Николай Степаныч? — спрашивал Ермилыч и боялся верить.
— На поправку, дружище, на поправку. Денька через три-четыре встанет на ноги, а через десяток, пожалуй, и на охоту пойдет.
— Ну, гора с плеч! — облегченно вздохнул Ермилыч. — А, ведь, я, признаться, уж совсем хоронить его собрался. Побродим, значит, еще, Серушко? Поохотимся, а?
Серко лизнул воспаленным языком лицо наклонившегося хозяина.
Без собаки плохая охота. Да Ермилыч и не решался далеко уходить. Ему все казалось, что стоит только отойти, как Серко без него кончится.