— Не шучу, — тряхнул бородой старый охотник. — Эге! Попадись-ка ты ему осенью, когда он ищет себе подругу, он те покажет. Бегает он тогда — свету не видит, все это своих супротивников ищет. Глаза злые, кровью нальются, с морды пена течет, волос на горбу дыбом стоит — прямо со стороны страшно смотреть. И уж никого тогда не боится, на всех без рассуждения кидается. Медведь тогда ему нипочем — изобьет рожищами, копытищами в лепешку истопчет. Ну, а медведь тоже не дурак — понимает, увидит этакого бесноватого и в сторону отходит.
— Был со мной такой случай, — вспоминал Ермилыч, — шел я как-то осенью лесом. Слышу — треск, сучья ломятся. А это он, зверь-то, несется и прямо на меня. Молод я еще тогда был, неопытен да и смелости-то больше было. Стою, жду, и как только вылетел он из чащи, я и ахнул в него. Глупость, однако, вышла большая. Попасть в него я попал, да не на смерть убил. Споткнулся он, упал было на передние ноги, да потом опять поднялся. Взревел, да на меня и бросился. Мне бы из другого ствола в него ударить, а я испугался да за березку от него схоронился. Добежал он до березки, да как трахнет передней ногой, так пополам ее, березку-то, и пересек. А березка-то в оглоблю толщиною была. И был бы мне конец, ежели бы не березка — она меня защитила. Тут уж я опомнился, да тоже рассердился, да в упор в него и бахнул. Уложил-таки.
Тихо и неторопливо текла спокойная речь старика, тихо журчала сонная река. Не шелохнувшись, как зачарованные, сидели слушатели. Молчал и лес. А молодая луна поднималась все выше и выше.
Длинен и труден путь до высоких лесистых холмов между Угрой и речкой Светлой. Идет он через непролазные трущобы, по еле заметным звериным тропам, через зыбкие пади со страшными бездонными «окнами».
Но там — на белых ягельных мхах — можно встретить дикого северного оленя, в глухих лесах живут рысь и россомаха, а по падям водится редкая полярная гагара с белым атласным брюшком. Да мало ли что можно встретить в этих заповедных местах!
Взяли с собой полное снаряжение — вплоть до дорожной аптечки.
Первые четыре-пять километров шли легко — по высокому, сухому месту. В старый сосновый бор вкраплены высокие белоствольные березы, трепетнолистный осинник и гибкий рябинник. Изредка попадаются раскидистые светлозеленые лиственницы, с мягкой кисловатой хвоей.
Утро чудесное — теплое, безветреное, солнечное.
Обильно омытая дождем земля благоухала. Отовсюду шли смешанные запахи земляники, смолистой хвои, грибов, лесных трав и цветов.
Неслышно шагавший вперед Ермилыч остановился. Из-под нависших, тронутых сединой, бровей играли веселой улыбкой серые проницательные глаза.
— Запах-то, запах-то какой, а? — негромко обращается он к спутникам.
Николай Степаныч молча кивает.
Разве найдешь в скудном человеческом, языке нужные слова, чтобы выразить все чувства и всю эту красоту?
— Посидим? — предлагает он. Он не устал, но так притягивающе было это место, что жалко было расставаться с ним.
Все охотно соглашаются — торопиться некуда.
К их услугам огромная, с корнем вывороченная лиственница. Она упала давным-давно, густо одета разноцветными мхами и лишайниками, но все еще крепка и не ломается, когда на нее садятся трое — Ермилыч, Николай Степаныч и Михаил.
Сергей и Дмитрий располагаются прямо на земле.
Оба не отрываясь смотрят вверх, где голубеет кусочек неба и тихо поют вершины сосен.
Николай Степаныч снял кепку и подставил голову горячей солнечной ласке.
— Право, я стряхнул здесь с себя по крайней мере двадцать лет, — говорит он и толкает в бок Михаила. — А как ты, Миша?
— Тоже… И теперь мне остается только три года до моего рождения, — с молодым веселым озорством отвечает Михаил и запускает сосновой шишкой в Дмитрия.
Сергей вытаскивает из чехла бинокль и направляет стекла на неподвижную точку в голубом просвете. Она оказывается коршуном. Широко распластав крылья, птица еще несколько секунд держится прямо над Сергеем, — затем делает несколько плавных кругов и пропадает за непроницаемой стеной леса.
— А все-таки теперь уж не то, — вздохнул Ермилыч. — К перелому идет лето, попритомилось маленько. А вот весной, посмотрели бы вы, что здесь творится! Не то что живого — мертвого из могилы подымет. Послушаешь — диву даешься. Там слышишь — глухарь заиграет, тут тебе уточка на болоте закрякает, там кукушка закукует, лисица забрешет, а кругом местность роскошная. И столь это хорошо да радостно, что с места бы не тронулся — все слушал…
Ермилыч поник головой, как будто прислушивался к голосам весенних воспоминаний. Вдруг резко выпрямился и весь насторожился.
— На кого это он? — спросил сам себя, вслушиваясь в недалекий лай Серка. — Не похоже, что на сохатого али на медведя… Однако кто-то сурьезный.
И, поднявшись, быстро пошел на лай собаки. В голосе Серка слышались какие-то особенные, необычные ноты.
В них звучали и гнев, и как будто даже робость, и адресованный людям призыв.
— Ого, какой котеночек! — донесся голос Ермилыча.
Все торопливо побежали к нему. Долго блуждали кругом глазами, искали «котеночка».