— Водяная крыса? — вслух думал Ермилыч. Да нет — куда ей! Не иначе, как выдра. Погоди же… Я тебя дойму.
— Превосходная рыба! — восхищался Николай Степаныч, уписывая жирного харюза и «наваристую», по выражению Ермилыча, уху. — Ты, Ермилыч, у нас прямо универсальный человек — и охотник, и рыболов, и повар. А кстати, ребята, какому семейству принадлежит харюз, или, правильнее, хариус?
Ребята переглянулись и молчали.
— Откуда же нам знать, Николай Степаныч? — отозвался за всех Сергей и положил на лопух-«тарелку» — крупный кусок рыбы.
— Эх, вы, рыболовы несчастные! Запомните же — из семейства лососевых. Семга, лосось, форель, сиг, мойва, ряпушка, таймень — все это родственники хариуса. Лососевые рыбы чрезвычайно широко распространены и населяют, главным образом, реки и моря северного полушария.
— Таймень, а по-здешнему — «тальмень» — водится и в наших местах, — вставил Ермилыч, посыпая рыбу крупной солью. — Только у нас его здесь больше линем зовут.
— Линем? — изумился Николай «Степаныч. — Да линь же совсем из другого семейства — из семейства карповых.
— Ну, там из карповых али из другой какой фамилии — нам это все равно. Лишь бы рыба хорошая водилась да вдоволь ловилась, — посмеивался Ермилыч, обсасывая рыбью голову. — А я, вот, все думаю, Николай Степаныч, как бы нам вора поймать, который в «морды»-то лазит.
— Ты полагаешь — речная выдра? — спросил Николай Степаныч.
— Кроме — некому. Она, подлая. На ночь надо будет в закрадочку сесть. Авось опять понаведается к «мордам»-то.
— Григорий Ермилыч, а нам можно? — встрепенулся Дмитрий.
Выдру он видал только на воротниках дамских шуб, а тут представлялся случай увидеть ее живую, на свободе.
— Можно-то можно, — ответил Ермилыч, — только не всем табуном, а то нашумим, напугаем. Хитрая она тварь, выдра-то, сторожкая. Видит и слышит хорошо, да и нюх у ней не хуже собачьего. Ну, да ничего, обманем и ее, шельму.
Пришлось бросать жребий, кому итти с Ермилычем. Счастливцем оказался Михаил.
Заговор против выдры начинали приводить в исполнение еще засветло. Ермилыч наскоблил еловой серы, растопил ее и смазал подошвы своих и Михаиловых сапог. Потом оба обулись, прошлись немного по лесу и налепили вторые подошвы — плотный слой опавшей хвои.
— Поди-ка разберись теперь, чем пахнет! — хитро подмигнул Ермилыч в сторону заездка.
На закате заговорщики отправились к заездку. Облюбовали здесь хорошую раскидистую сосну и устроились на толстых сучьях на вышине человеческого роста.
— Выше не надо, — шопотом объяснял Ермилыч Михаилу, — может случиться, что поранишь только, так надо, чтобы успеть соскочить да прикончить, пока до воды не добралась. В воде-то ее, шельму, никак уж не достанешь. Ну, а теперь будем сидеть тихо.
Оба замерли. Ермилыч прислушивался и, зорко всматриваясь, держал наготове ружье.
Солнце село. Неслышно подошла ночь с неблекнущей рубиновой зарей и тысячами трепетных звезд.
Все еще сказываются отзвуки белых майских ночей, и глаз без особенного напряжения может видеть на расстоянии двадцати пяти — тридцати метров.
Звонче, чем днем, играла река. Где-то перекликались, перелетая с места на место, маленькие неугомонные кулички-авдотки. Крякнула засыпающая утка. В тихих глубоких местах плескалась крупная рыба, вероятно, щука или таймень.
Ермилыч с Михаилом неподвижно сидели уже около часа. Заныло тело, хотелось пошевельнуться, переменить положение, но нельзя. Выдра может быть где-нибудь близко.
Вдруг Ермилыч подался вперед и взял на изготовку ружье.
Неужели? Да, по берегу, не спеша, направлялось к заездку длинное, низкое, издали похожее на таксу, животное.
Короткая молния выстрела на мгновение осветила лицо Ермилыча. И тотчас же он соскользнул на землю и бегом, совсем по-молодому, побежал к реке.
— Не уйдешь, — прохрипел он и, наступив на кого-то ногой, ударил тяжелым прикладом.
— Готово! Слезай, Миша, посмотри-ка, какого зверька залобовали! — крикнул Ермилыч, вынимая из ружейного ствола пустую гильзу патрона.
Михаил, волнуясь, спрыгнул, до крови оцарапал руку и, не обращая внимания на царапину, подбежал к охотнику.
— Так вот она какая! — присел он перед выдрой на корточки.
Длинная, почти в метр, не считая хвоста, она распласталась на прибережном песке, вытянув короткие перепончатые лапы, как будто плыла. Круглая, похожая на кошачью, голова с маленькими закругленными ушами. Толстый у основания и постепенно суживающийся почти полуметровый хвост вытянут прямо, как руль.
Михаил погладил блестящий и мягкий темнобурый мех.
— Какая прелесть, — вполголоса сказал он. — И какая она большая, однако!
— Бывают и больше, да и мехом потемнее, — заметил Ермилыч, перевертывая выдру на спину. Да ничего, сойдет и эта. — Рубликов полтораста дадут.
— Полтораста рублей! — удивился Михаил.
— Выдра ноне в цене. Говорят, за границу идет. А ты не дивись, что много. У нашего брата, охотника, когда густо, а когда и пусто. Иной месяц ни копейки не заработаешь, а то, бывает, сразу посчастливит, как сейчас вот.
Михаил потрогал перепончатую лапу выдры.
— Замечательно, настоящее весло.