— Писала, а теперь расскажешь. Без утайки. Тем более что я тебя насквозь вижу.
Что верно, то верно.
Я с тяжелым вздохом признаюсь:
— Ты прав, деда, мне есть, что тебе рассказать. Только вот история тебе не понравится, — предупреждаю я.
— Это я уже понял, по твоему лицу разглядел. Да и улыбаешься ты мало. А-ну улыбнись, — просит он с добродушной улыбкой.
И я улыбаюсь. Так странно. Приезд деда меня немного оживил, пустота перестала тяготить душу. Что-то меняется во мне. Но хочу ли я этого? Не вернет ли это событие прежнюю Алекс? Меня вполне устраивает нынешняя Я. Эмоции ни к чему, от них только страдания. Так что беру себя в руки, отгоняю ненужный поток мыслей и бесполезных дум, и мы с дедом отправляемся в его комнату. А потом я обязательно покажу ему его кабинет. Новый кабинет со старым, неизмененным интерьером. Всё лежит так, как было в его прежнем доме, не зря я кропотливо раскладывала вещи, уделяя внимание мелочам, зная, как дед обожает порядок во всем. Ему понравится.
Сидя в дедовском кабинете, я с улыбкой наблюдаю, как его глаза оценивающе пробегаются по обстановке комнаты.
— Нравится?
— Будто и не переезжал, — весело замечает дед, садясь за стол. Ласково проводит руками по деревянной поверхности.
— Кстати, помнишь, я тебе писала еще в прошлом году о том, что нашла в нем тайник? — напоминаю я, указывая на «медвежий стол».
— Да-да, и рукопись Достоевского — я помню.
— Показать тебе, как она открывается? — Я становлюсь сбоку от него, дотрагиваюсь до первого выдвижного ящика и вопросительно выгибаю бровь.
— Ну давай, открой мне сие чудо, — снисходительно посмеивается дед в усы.
Путем нескольких уже известных мне манипуляций я без особых усилий раскрываю тайник. И перед дедом тут же возникает потайной "кармашек" ящичка. Чистый. Я хорошенько вычистила все грязные стенки от пыли и старины.
Дед сначала сосредоточенно изучает механизм, пустое днище, хмыкает, после чего укоризненно мотает головой, мол ты неисправима, Алекс: чистюля до кончиков пальцев.
— Что? Да, я не потерпела в твоем столе всю эту средневековую грязь. Кроме рукописи, пыли и всякого мелкого мусора, ничего там не было, не волнуйся. Я не уничтожала историю, будь спокоен, — заверяю я, положа руку на сердце. Буквально.
— Хорошо, — усмехается, задвигает ящик и, как маленького ребенка, ласково дергает за щеку. — Мое ты сокровище, дай тебя обниму, — и рывком сажает меня на колени и в шутку сжимает в крепких тисках.
— Деда! — противлюсь я, закатывая глаза и вырываясь, — я уже не маленькая, чтоб сидеть на твоих коленях.
— Ладно. — Он, сжалившись надо мной, немного ослабляет объятия и смотрит на меня с хитрющими глазками. — Ну? Когда будешь знакомить со своим Игорем? Ты мне все уши прожужжала про него.
Резко подобравшись, я отвечаю:
— Во-первых, ничего я тебе не прожужжала: если ты помнишь, мы держали связь посредством писем. А во-вторых, мы с ним давным-давно расстались.
— Почему? — неожиданно серьезным тоном вопрошает дед, не сводя с меня пристального взгляда. О, этот взгляд! Пробирающий до души. Для человека, который привык жить с вечно танцующей в веселом ритме душой, такая серьезность поистине редкость. Но она всё же временами имеет место быть. В такие моменты дед серьезен как никогда; а глаза сами говорят за себя: раньше, будучи маленькой, мне казалось, что он растерзает всех моих обидчиков одним таким выстрелом в лицо. Стоит тому лишь посмотреть, как сейчас смотрит на меня.
А еще этот его взгляд имеет невероятное свойство разговорить любого человека.
— К твоему сведению, этот твой фирменный взгляд меня больше не берет, — фыркаю я, и в конце концов все равно отвожу взор.
— Я серьезно, Алекс. А ну посмотри на меня, — (и я смотрю), — это ты из-за него такая?
— Нет.
— Врешь, — и при чем так уверенно и твердо.
— Я же сказала, нет — значит нет, — утверждаю я.
Он еще какое-то время изучает мое лицо и заключает:
— Ладно. По крайней мере, ты веришь в то, что говоришь.
— Разумеется.
— Рассказывай, — просит он со вздохом, откинувшись в кресле.
— Я как раз это и собиралась сделать, но ты же мне не даешь. — Он выразительно смотрит на меня и я продолжаю: — Предупреждаю сразу, история тебе не понравится.
— Я это уже слышал, — отмахивается.
— София даже разревелась, когда услышала… то, что услышала, — сообщаю я неопределенно.
— Я не София. Я мужчина, и потому не настолько эмоционален. Живо рассказывай, — нетерпеливо требует он командным тоном.
— Хорошо, — пожимаю плечами и приступаю к докладу.
Обо всем поведав деду, я встаю с его колен и начинаю прохаживаться по кабинету. Ноги ужасно затекли.
— Александра, вы вообще в своем уме? — отмирает мой дед спустя пять минут молчания. — Как так случилось, что я узнаю об этом только сейчас?!
— Деда, если ты не забыл, я в коме валялась, — хмыкнув, оправдываюсь я. — Я никак не могла тебе сообщить. Даже мама не знала.
Дедушка встает и подходит ко мне, к уткнувшейся в одну из его коллекционных книжек, наобум взятую с полки.
— А потом? Почему потом ни строчки не написала? — с укором и в то же время с сочувствием.
