— Да я это, я, просто у меня хорошее настроение, — и зачерпываю ладонью прозрачную воду из фонтана, пропускаю сквозь пальцы.
На несколько секунд наступает абсолютная тишина.
— Аллилуйя! — восклицают на том конце вдруг, и я морщусь, чуть отодвигая от уха телефон. — Она в хорошем настроении, представляете?! Нет, вы слышали это?! Она, черт подери, живая, и у нее радостный голос!
— Кому ты там так упорно демонстрируешь свое низкое ай-кью? Вишневский, с тобой всё в порядке?
— Да я безмерно счастлив, мать твою! Ой, прости, Алекс, в смысле рад я, что ты снова в хорошем настроении. Спустя полгода это должно было случиться, но я все гадал, когда же, когда я увижу улыбку на твоем лице. Увидимся? Я лично хочу это засвидетельствовать. Ты же улыбаешься там, правда? — уточняет Макс на всякий случай. И я мысленно представляю, как его брови ползут к переносице, а на губах задорная мальчишеская улыбка.
— Правда. Давай увидимся, я не против. А потом… — на ум внезапно приходит правильная мысль и вместе с тем четкое осознание, каким станет мой следующий шаг сегодня, — в общем у меня есть к тебе просьба. Отвезешь меня кое-куда? — и в ожидании ответа закусываю щеку изнутри. Макс, не подведи. Мне очень нужно туда попасть.
— Без проблем.
— Прости меня. Я не хотела, чтобы так получилось, веришь? — Я тру щеки и глотаю слезы, что градом скатываются вниз по лицу. — Я так виновата перед тобой… Ты… очень хороший, знаешь? Хоть упорно делал вид, что это не так, и тебе на всё про всё плевать с высокой колокольни. Но именно ты был готов мне помочь, потому что… — шмыгаю носом, — потому что ты… Знаешь, я тут вспомнила детский стишок, где мишку уронили на пол и оторвали ему лапу, но все равно его не бросили, потому что он хороший. Как ты. Тебя тоже уронили, знаешь? Из маминых объятий в суровую реальность. В реальность, где ее больше нет, твоей мамы. Оторвали сердце, разорвали, разбили, лишили материнской любви. Я знаю, ты ее любил очень сильно, ты так по ней скучал, злился на всех, ненавидел за то, что все живут вокруг, радуются и в ус не дуют, что был на свете такой светлый человек, как твоя самая любимая и добрая мама. Ты ожесточился, разозлился, многое потерял, но не себя, слышишь? Не свое доброе сердце. Не свою суть… И тебя не бросили, ни Игорь, ни… я. Потому что ты хороший. Ты стал мне другом. Правда. Андрей, надеюсь ты меня сейчас слышишь. Прошу, прости меня, если сможешь, хорошо? Прости за тот звонок…
Я сижу еще какое-то время у могилы, пытаясь подобрать правильные слова, но, как бы я ни старалась, выходит только невнятный лепет. Не знаю, что говорят люди, сидя вот так, перед фотографией человека, которого ты больше в жизни, увы, не увидишь. Не представляю, как можно не сойти с ума, глядя в знакомые черты, глубокие глаза, непослушную нависающую над лбом светлую челку.
— Ты в порядке? — Макс бесшумно подходит сзади и осторожно дотрагивается до моего плеча, несильно сжимает, словно приободряя.
— Да, — и я спешно вытираю мокрые щеки, чтобы в следующую секунду резво вскочить на ноги и вымученно улыбнуться парню сквозь слезы. — Я всё, можем ехать.
— Расскажешь мне всё? — с озадаченным видом интересуется друг, пропуская меня вперед на узкой дорожке, сам двигается следом. — Кто этот парень? И что все-таки с тобой в итоге случилось прошлой зимой? Я тут краем уха услышал твою речь, не специально, нет, просто… ты заставляешь меня переживать, еще днем улыбалась, а теперь вот плачешь.
Лавируя меж многочисленных аккуратно выстроенных могил, кованых, роскошных скамеек и каменных плит, мы выходим на широкую основную дорогу кладбища.
— Я тебе всё расскажу по дороге, на машине, — успокоившись, говорю я, и припоминаю недавний звонок Софии. — Поторопимся, нас в библиотеке ждут Николай Геннадьевич и София.
"И еще кое-кто, сильно напоминающий белокурого ангела", — добавляю я мысленно, и мое настроение вновь ползет вверх.
Я должна выяснить, кто ты такая, Мари…
— Александра, милая моя, — меня встречает теплая улыбка Софии. — О, Максим и ты тут. Как раз ты-то мне и нужен. Вон, видишь девушку в белом платье, книги на полки расставляет, иди, помоги ей с коробками, — велит она внуку, едва тот за мной порог переступает, — тяжело ей одной такие тяжести таскать. Давай-давай, ступай. Будешь ей книги из коробок подавать.
— Бабуль, а поцеловать любимого внука? — с притворной обидой произносит Макс, но ослушаться не решается, направляется к Марии, чинно и аккуратно раскладывающей увесистые издания со старинным эксклюзивным переплетом у четвертого шкафа подле винтовой ведущей в верхний читальный зал лестницы. Эти рассыпанные по всему залу коробки с драгоценными экземплярами нашей любимой библиотеке пожертвовал уважаемый Николай Геннадьевич, добрейшей души человек, щедрый и благородный.
— Утром с тобой виделись, бездельник, — весело бросает женщина через плечо, без тени злобы и раздражения. Любит она внука, хоть и костерит часто.
