Лежать не было сил. Я встал, с трудом в темноте нашарил штаны и рубаху. Оделся. Прокрался к комнатке, заглянул. Владимир стоял в углу у окна с поднятым над головой топором. Валя — у круглой печки с выставленным вперед ухватом. Шарик, встав лапами на подоконник, оглушительно лаял в окно.
Неожиданно комнату осветили лучи фар. Послышался шум подъехавшей машины. Затрещали кусты. Раздался ружейный выстрел. В ответ защелкали сухие пистолетные. Послышались знакомые голоса.
— Папка приехал! — обрадовалась Валя.
— Мама тоже! — сказал в полный голос Владимир.
— И папка, и мама, — добавил я.
Мы пошли к двери в сенки.
— Вова! Валя! Не бойтесь! Открывайте! — слышалось с улицы. — Это мы!..
Папка вошел в кухню, прихрамывая, опираясь на мамино плечо.
— Не бойтесь! Не бойтесь, детки! — успокаивал он нас. — Мне немного ногу поцарапало.
Он проболел с неделю. Каждый день подолгу беседовал с нами, рассказывал про свое детство, про жизнь до революции, про гражданскую войну в Среднегорье, про своего отца Ивана Григорьевича, который был начальником уездной милиции в 1919 году в городе Угорске.
Мы, затаив дыхание, слушали его рассказы.
— Почему мы так живем? — любил говорить он. — Потому что не все люди одинаково работают. А если будут работать все вместе, да добросовестно, без обмана, без лени, помогая друг другу, да выручая, как родные братья, то жизнь будет совсем другой, для всех счастливой и богатой!.. И будет та жизнь называться коммунизмом…
Особенно запало нам в головы событие, когда папка мальчишкой был мобилизован колчаковцами в обоз, из которого в одну из ночей убежал, уведя с мужиками почти всех лошадей.
— И не страшно тебе было, когда за вами погнались? — спросил Владимир. — Ведь могли догнать и убить?..
Папка улыбнулся.
— А тебе не страшно было стоять с топором у окна?.. И ждать бандита?
— Страшно…
— И мне было страшно. Но не мог же я служить белым, когда отец воевал против них.
— Мы тоже будем тебе помогать, — заверил я.
Осенью 1937 года отца перевели работать снова в Синарск. И наша семья переехала туда.
3
Жара. Темно-голубое небо словно сдавило землю со всех сторон. Ослепительный шар солнца висит на нем, точно прибитый. Ни ветерка.
В дорожной пыли, лежащей толстым слоем, купаются, раскрыв клювики, нахохлившиеся воробьи. Деревья, будто разомлев, не шелохнут ни веткой, ни листиком.
Мы сидим на горячущих каменных плитах террасы. Мы — это я — девятилетний белоголовый пухляк. Мой старший брат Владимир. И приятель брата — смуглолицый, чернявый Пашка Засыпкин.
Вовку знают в городе как отчаянного драчуна с хулиганами. Сам Мишка Мирон — главарь городских ребячьих шаек и главный авторитет среди них называет брата уважительно и ласково Вовочка, а чаще Адмирал.
Я, конечно, безмерно горжусь братом. Но никогда не прошу у него помощи в стычках. Мне стыдно просить его заступиться, хотя большинство мальчишек даже хвастаются своими покровителями и защитниками. Ребята нашего класса с восторгом рассказывали мне про Вовку, его бои и победы, не подозревая, кто он для меня. Был даже случай, когда один мальчишка пригрозил мне Вовкой Ушаковым, который за него «восстает». Однофамильцем считают…
Перед нами на песке играет пацан. Он рыжеволос, конопат и черен от загара. А может, от грязи. В одних трусах, не обращая внимания на нещадно палящее солнце, он поглощен строительством какой-то крепости. Ползает на коленках, сгребает песок. На вид ему лег семь, не больше.
Глядя на него, я тоже начинаю выкладывать на плите «ограду» из камешков. В поисках их спускаюсь по ступенькам, приближаюсь к мальчишке.
— Не бери здесь камни, мои, — недовольно бурчит пацан, повернув голову и меряя меня взглядом.
— Ты их купил, что ли? — возмущаюсь я и, набрав полные горсти, возвращаюсь назад.
— Чё ты его не стукнул? — говорит Пашка. — Дал бы пару раз, пусть не вякает.
— Зачем? — удивляюсь я.
— Ты что, боишься его? — вмешивается брат. — Я слышал — ты никогда не дерешься. Верно?..
Мне стыдно сознаться, я краснею.
— Не-ет, — мотаю головой.
— Ну если нет, так иди и надавай «подсаненку», — подзуживает Пашка.
— Зачем? Он ведь ко мне не лезет?
— Что, дрефишь?.. Не дрефь! Мы поможем, — не унимается Пашка. Видно, ему очень хочется поглядеть на драку.
— Я не дрефю. Из-за чего драться-то? — и, повернувшись к брату: — Ты ведь сам говорил — драться надо тогда, когда обижают слабого или защищаешь его.
— И сейчас это скажу. Но бояться драки не надо.
Я победно гляжу на Пашку. Тот замолкает.
Откровенно говоря, я по-настоящему ни разу не дрался и драка мне противна. С неприязнью смотрю на мальчишку, роющегося в пыли. Черт послал его на мою голову! А он продолжает строить крепость, точно не слышит нас.
Откуда-то из кустов выныривает Гришка Терентьев. Заметив мальчугана, направляется к нему. Гришка синеглаз, широкоплеч. Намного шире меня и ростом выше. Первый забияка в нашем классе. Для него с кем-нибудь подраться — пустяк! Драться он любит и умеет. Когда его ругают за это, он всегда говорит в свое оправдание: «А что, я ему уступать должен? Не уступал и не уступлю!..»
