— Так это… — тяжело сглатываю я, на миг зажмуриваясь, и продолжаю, тихо и горячо: — Его фамилия занесена в список Священных Двадцати Девяти. Его сеть игральных домов самая обширная и богатая на улов во всем городе, а сам он входит в Верхнюю Ложу городского совета. В Палате городской мэрии у него тьма известных и крайне уважаемых знакомых… И вы?.. Его?..
— Скажи, пожалуйста, — мягко перебивает мистер Рэйгер, касаясь моей щеки, — откуда ты так быстро узнал? Я вернулся с левого берега всего лишь пару часов назад.
— От вашего брата, — честно признаюсь я, млея от его прикосновения. Мои голосовые связки напряжены до предела, и голос из-за этого подрагивает. — Его «пташки» оперативно напели сводку свежих новостей.
— Я его когда-нибудь убью, — смеется босс и нарочито расстроенно вздыхает, изгибая брови. — Жаль, что ты узнал об этом от третьих лиц — я надеялся сделать тебе сюрприз.
Я ничего не отвечаю, и мистер Рэйгер прищуривается, вглядываясь в меня пристальнее. Его большой палец поглаживает мою щеку, а ладонь поддерживает подбородок как раз с той стороны, где побаливает десна. Его размякшая от воды кожа оставляет влажные следы на моем лице…
— Это от Кварка? — спрашивает он тихо, невесомо проводя по разбитому краю моих губ и воспаленной коже вокруг моего глаза.
— От его подсосов, — отвечаю я.
И тут же морщусь. Вспоминать об этой швали неприятно. Особенно здесь, у ног любимого хо… босса. Но мистер Рэйгер интерпретирует это по-своему.
— Больно? — отдергивая руку, хмурится он. — Тебе не нужен доктор?
— Нет, — выпаливаю я, невольно потянувшись за ускользающим прикосновением. — Ерунда. Несколько ссадин, пару синяков… Ерунда.
Мистер Рэйгер смотрит на меня. Его ладонь вновь обхватывает мою щеку, скользит дальше, к уху, к шее, зарывается в волосы на затылке, мягко массирует кожу у корней. Его дыхание ровное и тяжелое от жара. Его глаза темнеют в клубах пара. Его ладонь…
— Как вы… Сами вы как? — хрипло спрашиваю я. — Они… Никто из охранников Ваксли вас не?..
— Никто. Мои охранники намного лучше, — отвечает мистер Рэйгер, прожигая меня взглядом. — Как и вербовщик, очевидно.
— Вы сами с ним… разобрались? — после долгой паузы шепчу я.
Уголок тонких, потемневших от притока крови губ вздрагивает. Пальцы на затылке сильнее тянут мои отяжелевшие от пара локоны. Из глубины синих глаз на меня смотрит… доселе мне неизвестный мужчина. От его взгляда мурашки бегут по спине, и волоски на руках встают дыбом.
— Да, сам, — тянет он, величаво склоняя голову набок. — Хочешь, расскажу, как это было?
Я судорожно киваю, и его губы искажает опасная улыбка.
— Мы охотились за ним почти два дня, — его голос опускается почти до шепота, становится ниже на целый тон, — тварь оказалась упрямая и шустрая. В конце концов, его удалось зажать в одной из квартирок Мусорного района — там жила одна из его любовниц. О, не волнуйся! С девушкой все в порядке. А вот с ним…
Мужчина цыкает и по-киношному морщится, карикатурно кривя губы.
— Не люблю людей, не способных справляться с собой, не умеющих вовремя брать себя в руки. Тебя выследили, загнали в угол, пути к отступлению обрублены, ты в окружении врагов, жаждущих твоей крови… Ну прими ты свою судьбу с честью, как полагается мужчине. Твоя жизнь и так целиком и полностью была сосредоточением мерзости и пороков. Хотя бы в самом ее конце вырой из себя крупицу человеческого достоинства! Чтобы тебя хоть за что-то вспоминали с уважением, но так нет же!..
Он презрительно фыркает. Его рука ласково оглаживает мой затылок. А глаза все смотрят, смотрят, смотрят… Пульс набатом стучит в висках.
— Он ползал на коленях, — прорывается сквозь него холодный, слегка отстраненный голос, — бился головой об пол, пускал сопли и слюни, обещал отдать мне все, что я только захочу. «Мои дома, мои машины, мою девку!.. Все отдам, все бери!..» — Голос искажается на несколько фраз, становится высоким, тонким, дребезжащим. — От него несло мочой и потом. Мне было противно его слушать, мне было противно на него смотреть… Да что там. Мне было противно просто находиться с ним в одной комнате и дышать одним с ним воздухом.
Глазные яблоки иссыхают — я никак не могу опустить веки. Кожа под его пальцами горит — я никак не могу сдвинуться с места. Сердце заходится в груди — я никак не могу вдохнуть.
— Даже пытать его было сплошным мучением. Верещал, как свиноматка на ферме — ребятам пришлось изворачиваться, чтобы заглушить его вопли. Все же обитаемый дом… неважно кем конкретно. В конце концов, мне это надоело. Смотреть на этого разжиревшего борова, истекающего гнилой кровью, воняющего жидким дерьмом и тухлятиной, извивающегося, как огромная жирная мокрица, было почти физически больно. Он — слабое звено в Большой игре, одна из полезных, но малозначимых фигур, не стоящая пристального внимания…