В старом Китае полностью

26 июня. Пятая неделя путешествия. С рассветом трогаемся в путь, но продвигаемся медленно. В каждой деревушке возчики останавливаются и едят, или пьют чай, вернее, хлебают его из больших чашек, прикладываясь по очереди. Остановки долгие. Действительно, после таскания тачек по неровной дороге, со скатами и подъемами, и не такого отдыха запросишь!

Шаванн что-то невесел. Боюсь, как бы он «не съел свое слово», как говорят китайцы, и не спасовал перед путешествием на юг, которое мне снится днем и ночью и которое мы вместе очень любим обсуждать. Постоянные разговоры с Шаванном, все на тему о наших интересах к Китаю, прекрасная школа для меня. Шаванн поражает знанием огромнейшей археологической литературы. Экспедиция его — это первая организованная по всем требованиям науки китаеведческая экспедиция. И надо думать, что она извлечет, наконец, путешествия в Китай из жалкой компетенции миссионеров и консулов, положит конец пассивному созерцанию загадок Китая, излитых в столь многочисленных «путешествиях» (вернее «блужданиях») европейцев по Китаю. Научное воодушевление, превратившееся в неукротимую страсть к собиранию всех документов, начиная от местных археологических и географических источников и кончая этнографической литературой и материалами, не оставляет его ни на минуту. Сейчас, когда наш путь идет по неинтересным местам, он (Шаванн. — Ред.) явно страдает от вынужденного безделья, сетует на невозможность приступить к обработке уже собранного материала. Мое уважение к нему все растет, но при этом я не могу не заметить, что стоит только отступить от наших специальных тем, как Шаванн, сойдя с конька, превращается в либерального буржуа — и только. Досадно. Местность вокруг по-прежнему пустынна, т. е. редко обитаема.

Останавливаемся в комнате, вернее хлеве. Напротив нас девицы и бабы хозяйничают: мелют муку, пекут тонкие лепешки на примитивной сковородке, сучат нити. Посматривают на нас, улыбаются, невольно кокетничают. Однако, когда я подхожу, чтобы поговорить, девки и женщины, не считающие себя старухами, стремительно «убегают», если можно так называть ковыляние на изуродованных ногах. Нас не дичатся только старухи. Конечно, к нам, как к иностранцам, отношение особое, но, наблюдая жизнь улиц городских и деревенских, всюду вижу, что и мужчины-китайцы явно избегают разговаривать на улице с женщинами (даже со своей женой). Все еще держится суровый «домострой», вызванный общепатриархальным укладом.

От железного порядка семьи в первую очередь страдает личность женщины. «Китайские церемонии» в своем преувеличенном виде подчиняли и подчиняют себе китаянку несравненно больше, чем мужчину. Без ли — ни одного движения. Строгое поведение (ли) определяет всю ее жизнь. Каждый шаг на людях должен быть вымерен. Женщина должна быть затворницей (яо-тяо — глубоко упрятанная), должна чуждаться мужчин, на улице держаться в стороне. Верность патриархальному принципу отчуждения женщины доходит до лицемерия. Так, о престарелой царице Цы Си пишут в декретах: «Изволили слушать из-за занавеса то-то и то-то...» В строгих семьях уже с пяти лет девочки принципиально разобщены с мальчиками: они не могут принимать участия в беготне и играх. Не могут, но и не должны: разобщение полное. Даже платье девочки нельзя повесить рядом с мальчишковым, братним!

Понятно, что китайскому крестьянину, живущему всей семьей в одной избе, не до всех этих «церемоний». Но и на улице деревни за поведением женщины смотрят строго и, в случае чего, бьют. Та же «долюшка женская»: с самого детства воспитывают рабу мужа и дома. О жене так и говорят: «Моя комнатная». Быть женой — «служить с веником и метелочкой». И бинтование ног, конечно, как нельзя лучше устраивает этот «семейный кодекс» (семейный ли). Для меня почти несомненно, что острый период начала общей моды бинтования женских ног не случайно совпал с суровой эпохой неоконфуцианской морали Чжу Си (XII в.), автора «семейного кодекса». Охрана морали — одна из причин бинтования ног. Сама же мода зародилась еще в VII в., когда один император-эротоман воспел в стихах маленькие ножки своей любимой наложницы, ступающей по цветам лотоса, специально для этой цели сделанным из листового золота: «Вот так, за шагом шаг — рождается лотос под нею!» Мода свирепствовала сначала в верхах, потом стала универсальной. На искалеченную в виде своеобразного треугольника ногу, насаживают башмачок с загнутым вверх носочком (что в изящной литературе именуется «лотосовым крючком», сама ножка обозначается тем же иероглифом, что и цветок лотоса, походка, соответственно, именуется «лотосовыми шажками»). Ноги стали центром женской привлекательности, создающим женственность даже антиженственным фигурам, даже глубоким старухам. Это ценится! Бинтуют ноги работницы, крестьянки, весь день ковыляющие по мокрой земле, даже нищенки — и те бинтуют. И, несмотря на запреты, на бесчисленные филиппики против бинтования, всюду с ужасом видишь мучения четырех-пятилетних девочек, искалеченных, лишенных детства.